– Чего молчишь? – спросил сосед. – Думаешь, темный я, не пойму?
– Я так совсем не думаю, – сказал Костя. – Просто… Это трудно объяснить. Понимаете, картину, когда рисуют, обычно с композиции начинают. Ну, вроде расставляют всех по местам. Тут, например, сын стоит, тут отец, тут солнце светит, тут дома стена.
– А потом? – с живым интересом спросил Долгих.
– Потом рисуют такие наброски, карандашные или углем. Про каждого. Кто как стоит, где руки, где ноги, куда смотрит. Называется эскиз.
– Ясно, ясно. А потом закрашивают, так что ли?
– Вроде того, – сказал Костя, чувствуя, что лучше объяснить не сможет.
– Ну, а Филонов?
– Он говорит, надо начинать с деталей, с точки. Если каждую точку правильно сделать, все вместе правильно получится. Как бы само собой вырастет. Так дольше, конечно, но он считает, что так правильней. Так он учит.
– И что же, любой может к нему прийти или все же способность нужна художественная?
– Он говорит, что любой.
– И какой там контингент у него? Одни образованные, поди. Вот я, к примеру, из крестьян с партийным образованием. Я смогу?
– К нему всякие люди ходят. Например, Фалик – студент, а Макаров вообще сторожем работает в Союзутиле, а Мешков в Трудмебельщике, в артели.
– Ясно, – сказал Долгих. – Может, и попробую. Надо попробовать.
Все утро Костя провел у Филонова, а днем, не дожидаясь теоретических занятий, отправился к типографии, в надежде перехватить Юрку возле проходной. Всю дорогу он думал, рассказывать или нет о вновь обретенном родственнике, но так и не решил.
Юрка обрадовался, воскликнул:
– Здорово! Я сам собирался к тебе идти, а тут ты заявился.
– Зачем? – удивился Костя.
– Уезжаю я, Костян. К Юльке еду.
– Уже? А работа?
– Повезло. Мастер мой на повышение уходит, в райком, надо ученика кому-то передавать. А я ему говорю: «Отпустите», а он говорит: «Зачем?», а я взял да все и рассказал. А он и говорит: «Езжай, раз такое дело. Лучше ты там устройся, чтобы коллектив у тебя был, характеристика хорошая. Пусть даже сестру не отдадут сразу – ходить к ней будешь». Представляешь? У него муж племянницы из Киева, он мне даже адрес обещал дать, на первое время, куда с вокзала идти.
– Повезло, – грустно согласился Костя. – А когда уезжаешь?
– Послезавтра. Хочешь, вместе рванем?
– Я не могу. У меня Ася. И Филонов.
– А что Ася? Можно и Асю взять. И художники там найдутся – что, Филонов один такой?
– Филонов один. И паспорта у меня нет еще, через три дня только будет.
– Да ты не унывай, Костян, я тебе адрес пришлю, получишь паспорт и приедешь. Будем вместе жить, все лучше, чем с этим твоим гадом из органов.
– Почему гадом? Ты ж его не видел даже. Мужик как мужик, работает, дома и не бывает почти.
– Все признания выбивает?
– Почему выбивает? – побледнев, спросил Костя.
Юрка оттащил его подальше от проходной, сказал насмешливо:
– Ну ты сапог! Все же знают, как они там работают.
– Откуда все знают?
– Ой, давай не надо. Да отовсюду. Мы с матерью, пока отцу передачи носили, такого в очередях наслушались. Потом, когда отца высылали, я к нему на свидание ходил, так у него двух зубов не было. Я не спросил, он не сказал, но ты что думаешь, они сами собой выпали, что ли? В сорок лет?
– Может, и сами, ты же не знаешь, никто не знает.
– Ага, не знает. В очереди одна рассказывала, у нее сын водолазом работает, они там на дне чинили что-то, как раз напротив Большого дома. Так он чуть кукундером не поехал. Они убитым камень к ногам привязывают и в воду. А там течение подводное, трупы тащит. А камень держит, и они вроде как поднимаются, и головы качаются, вроде как у живых. Так он потом три недели на больничном был, так напугался. И путевку дали в санаторий, и слово взяли не рассказывать, а то и его посадят.
– Так что ж он рассказал? – подавляя невольную дрожь, спросил Костя.
– А он и не рассказывал, он во сне кричал.
– Может, ему во сне и приснилось.
– Ага, и путевка приснилась тоже.
– Я не верю, этого не может быть, – пробормотал Костя.
Юрка посмотрел на него презрительно-жалостливо, бросил:
– Ладно, бывай, на работу мне пора. Провожать-то придешь на вокзал? Послезавтра на Витебский, в шесть часов. Придешь?
– Приду, – автоматически отозвался Костя.
Юрка хлопнул его по плечу, перешел дорогу, смешался с толпой идущих на смену рабочих, исчез под аркой проходной.
Костя побрел домой. Просто шагал, передвигал ноги, левую, правую, снова левую и опять правую, смотрел по сторонам – вот желтый дом, а вот зеленоватый, вот военный идет, а вот мама с девочкой. Никаких других мыслей в голове у него не было, и почему, войдя в арку, он постучался в дворницкую, он и сам не понял.
Тетя Паша открыла с недовольным лицом, прошептала:
– Нет Алексан Николаича еще, он поздно приходит.
Потом всмотрелась в Костю внимательней, спросила:
– Ты часом не болен, зеленый весь?
– Не болен, – с трудом выговорил Костя.
Как он добрался до квартиры, как открывал дверь, как раздевался, он потом никак не мог вспомнить. В себя он пришел, только когда в дверь постучала Ася. Он отдал ей второй ключ, но она все равно никогда не открывала сама, всегда стучала своим особым стуком.