Он снова промолчал. Громко хлопнула входная дверь, он открыл глаза, сел на кровати, посмотрел с ненавистью вокруг и жахнул об пол стакан с кисточками. Посыпались и зазвенели осколки, кисти разлетелись по полу, образуя с осколками странный узор, чем-то похожий на филоновские картины. Костя встал, сходил в ванную, пробираясь на цыпочках меж осколков, принес веник. Пока он собирал осколки, вернулся Долгих, заглянул в открытую дверь, спросил:
– Это чего это ты расколотил, Константин?
– Стакан для кисточек, – ответил Костя, внимательно глядя на него.
– А чего это ты так меня разглядываешь, словно я зверь какой?
– Скажите, пожалуйста, – медленно и четко произнес Костя, – в органах госбезопасности могут ударить человека?
– Так-так-так. Это кто ж тебе такое рассказал?
Костя не ответил. Долгих снял шинель, пригладил перед зеркалом волосы, прошел на кухню, велел Косте:
– Иди-ка сюда, сядь.
Костя сел. Долгих помолчал, потом заметил:
– Неважно, кто сказал, важно, что ты такую мысль допускаешь. Ведь допускаешь, а?
– Я не знаю, – признался Костя. – Мне не хочется верить.
– Ну так и не верь, если не хочется. Это же правильно, что не хочется, это в тебе здоровое советское чутье говорит, различает, что правда, а что клевета вражья.
– Опять враги, – сморщился Костя. – Одни враги и шпионы вокруг.
– А ты не веришь?
– У меня в классе у пятерых отцов посадили, я шестой. Только в одном классе, – устало сказал Костя. – И все шпионы и вредители. Интересная жизнь, шпионов скоро станет больше, чем не шпионов. И вредителей больше, чем нормальных.
– А ты никогда не думал, что вредители вместе собираются? – быстро глянув на Костю, спросил Долгих. – Вот представь, завелся один вредитель, завербовали его враги, зацепили за слабое место. Или он из бывших, из тех, кому при царе жить нравилось. Но что он может один? Мало чего. И вот он начинает помощников себе искать, кого уговорит, кого запугает, а кто и сам из бывших – у нас, между прочим, треть населения в прошлом веке родилась, и сколько сидит по норам всяких графов-генералов-чиновников, кому прежняя жизнь конфеткой была. Вот проник один такой в вашу школу, отец чей-то или отчим, и пошел все вокруг своим ядом травить. А в другой школе, в соседней, может, и вовсе никого такого нет. А?
Костя молчал, обдумывая. Мысль казалась убедительной, но ощущение подвоха, ловушки не оставляло.
– Я тебе еще скажу, – снова заговорил сосед. – Могут и ошибки быть. В органах живые люди работают, конечно, могут быть ошибки. И не все получается вовремя исправить. Но ты знаешь, вот есть такая болезнь, гангрена. Нам на курсе первой помощи рассказывали. Это когда рана гнить начинает. И вот, например, палец раненый. Так лектор говорил – профессор, заметь, не хурды-мурды – недостаточно, говорит, отрезать только палец, потому как, может, эта язва уж дальше пошла, только под кожей не видно, так надо рубить с запасом, полруки снесешь – зато человека спасешь. Может, эти полруки и здоровые были, а может, и нет, а время-то терять нельзя, язва эта заразная, она дальше ползет. Так рубят с запасом. Жалко, конечно, но лучше же, чем человек и вовсе помрет, ведь лучше же?
Костя не ответил, Долгих похлопал себя по карманам, достал папиросы, закурил, сказал:
– Вот и со страной нашей так же. Рубим с запасом, чтобы зараза эта контрреволюционная глубоко не проникла. Иногда, неровен час, и невинный попадет. Жаль его, конечно, но революция мировая важнее.
– А если ваша мать попадет? Если ее возьмут по ошибке?
– Радоваться, конечно, не буду, наоборот даже, обидно мне будет. Но на того обидно, кто дело ее не разобрал, суть ее не понял. А не на всю нашу советскую власть. Мы ж стараемся. Вот ты, например, родителей твоих взяли, да, разбираются с ними. А тебя же не тронули, потому как товарищ Сталин ясно сказал: сын за отца не отвечает. Ты живешь себе как прежде, в своей комнате, рисовать учишься. А что ты школу бросил, так это, брат, по лени, можно учиться и работать, на заводах таких, знаешь, сколько. А тебя, правду тебе скажу, набаловали родители, тебе и комната отдельная, и еды вдоволь, и рубашечки глаженые. Отказу ни в чем не было. Ну так что ж, теперь поживешь как все.
– Все такой паек получают, как вы каждую неделю приносите? – угрюмо бросил Костя.
– Все и не работают по шестнадцать часов в сутки, – парировал Долгих. – А возможность исправиться мы всем даем. У того же Филонова половина, поди, из бывших, а живут, работают, потому как честно встали на путь исправления.
Он помолчал, но Костя тоже молчал, и Долгих закончил:
– Иди, Константин, работать, вливайся в здоровый трудовой коллектив, и все у тебя хорошо будет, замечательно даже. И картинки твои никуда не денутся, только лучше станут от того, что ты настоящей жизни понюхаешь.
Костя встал и вышел в коридор, Долгих – следом, докуривая на ходу. Дверь в комнату была открыта, на кровати все еще были разбросаны фотографии, и, закрывая дверь, Костя поймал длинный любопытный взгляд соседа.