Он сел на кровать, с трудом сдерживая дрожь. Заметил – не заметил? И что делать, если заметил? Он спрятал папку за шкаф, потом передумал, сунул ее за пазуху, оделся и побежал во двор. Надо было все обдумать. Может быть, он зря испугался и если спрятать папку, то ничего и не будет? Когда он выходил из арки, чей-то странно знакомый голос произнес над самым его ухом:
– На ловца и зверь бежит. Здорово, кореш.
– Здорово, – медленно сказал Костя.
– Только я к нему в гости, а он раз – и со двора. Куда намылился-то?
– Не знаю.
– С мамкой поссорился?
– Мою мать арестовали, – сухо сказал Костя. – Ты чего хотел?
– Почаевничать с тобой хотел, супешника навернуть, если угостишь.
– Ты что, так и живешь в парадной? А работа? Ты же говорил, что работу ищешь.
– От работы кони дохнут, – засмеялся парень. – А я жить хочу.
– Кажется мне, что не ищешь ты работу, – медленно сказал Костя. – И не за супом ты пришел.
– Догадливый, – усмехнулся парень. – Так ведь и я не чухна парголовская. Вижу, бежать собрался, подальше от не тех родителей, да, корешок? Врастать в класс? На новом участке строительства жизни? Что кривишься, не нравится? Так и я не люблю, когда ко мне лезут, я этого хуже всего не люблю.
– Ты ко мне пришел, не я к тебе, – сердито буркнул Костя.
– И то верно. Гроши есть у тебя? Монеты?
– Рублей пять есть.
– Тогда пошагали на Витебский, там буфет всю ночь открыт, баранки дают. Там и побалакаем. На вокзале в буфете они купили два стакана горячего чаю с баранками, пристроились у окна на подоконнике.
– Тебя как кличут, кореш? – спросил парень.
– Костя. Константин.
– А меня Алексеем. Можно Леха. Со знакомством.
Он чокнулся с Костей стаканом, сказал:
– Дело у меня есть к тебе, угадал. Но вперед скажи: чего бежишь?
– С чего ты взял, что я бегу? – спросил Костя.
Леха посмотрел на него внимательно, заметил:
– Похоже, тоже свое негодование к этому строю имеешь. Слушай, короче. Ищу я одного человека. Очень он мне нужен. Год почти в Питере кантовался, его искал. Вот надыбали мне вчера его адресок, гляжу, а адресок-то знакомый. По этому адресу у меня корешок живет, да не просто корешок, должник. Дай, думаю, схожу, повидаюсь. А оно вон как повернулось.
– Что за человек? – спросил Костя.
– Долгих Андрей Иванович. Слыхал про такого?
Костя поперхнулся чаем, закашлялся, Леха вскочил с подоконника, двинул его кулаком по спине.
– Это сосед наш, – сказал Костя. – Подселенец, месяц назад въехал.
– Ну и как, ничего мужик?
– Мужик как мужик. Из органов.
– Да уж знаю откуда. Личный счет к нему имею, – медленно произнес Леха.
– Какой?
Леха еще раз смерил его внимательным взглядом, сказал:
– Ладно. Бог тебе судья, ежели настучишь. Долгих этот нас раскулачивал. Шесть лет назад. Тогда еще я как человек жил, батя был, маманя, три сестры, изба, лошадь, корова. Ничего не осталось.
– Как это? – холодея, спросил Костя.
– А вот так. Сослали в Сибирь, посередь тайги выкинули – как хочешь, так и живи. Воду из речки пили, а она заразная оказалась, от тифа батя и сестра померли. А младшие две грибов наелись – маленькие же, голодные, есть хочется. Как они померли, так и маманя преставилась. Нечем ей жить стало.
– А ты?
– Сбежал. Мне, корешок, покамест нельзя помирать, мне надо товарищу Долгих в глаза посмотреть.
Он задумался, замолчал. Костя тоже думал, пытался представить себе, как такое может быть, пытался совместить радостное, бравурное, читанное в газетах, слышанное прежде на собраниях с услышанным сейчас, но оно не совмещалось.
– Короче, корешок, надо мне к тебе в квартиру проникнуть, потому как в других местах я его не ухвачу, – вдруг сказал Леха.
– Поклянись, – потребовал Костя. – Поклянись матерью, что это все правда.
– Да я тебе не матерью, я тебе всем родом своим загубленным поклянусь, – шепотом крикнул Леха, и стакан, обычный граненый стакан, вдруг треснул у него в руке.
Брызнула кровь, набежали любопытные, как он ни упирался, Леху потащили в медпункт. Костя заплатил за разбитый стакан и побежал следом. Выйдя из медпункта, Леха посмотрел на забинтованную ладонь, бросил с досадой:
– Теперь ждать надо, пока заживет.
– Ты что, драться с ним хотел? – спросил Костя.
– Чего я хочу, – усмехнулся Леха, – то тебе знать без надобности.
– Слушай, – сказал Костя, сдерживая зевоту, – а здесь, на вокзале, нельзя заночевать? На лавочке пристроиться?
– А домой что не идешь?
– Не хочу.
Леха собрался что-то сказать, но передумал, покачал головой:
– Без билета нельзя, милиционеры шугают, я уж пробовал. Придется тебе в моих палатах кемарить. В моем летнем дворце. Давай, двинули.
Вышли с вокзала, пошли вдоль парка Обуховской больницы.
– Было б лето, – с сожалением глядя на свежий зеленый пушок парка, сказал Леха.
Прошли мимо дома Васильевой, так любовно, так старательно изукрашенного архитектором, что, гуляя в эту сторону, мать специально брала с собой театральный бинокль, чтобы разглядеть бесконечное разнообразие узоров.
– Как жить теперь будешь? – спросил Леха.
– Паспорт получу и уеду к другу в Киев.
– А там чего?
– Работать будем.
– Чего тебе здесь не работается? Комнату обменять можно.