Костя вышел в коридор, открыл ей дверь.
– Что с тобой? – спросила она с порога.
Он не ответил, уткнулся лицом в ее волосы, пахнущие дождем, свежестью, весной, и стоял так, и готов был так стоять всегда, но Ася осторожно высвободилась, повесила на вешалку плащ, утащила его в комнату, велела:
– Рассказывай.
Если бы она приказала ему сейчас прыгнуть из окна или залезть на шкаф, он бы прыгнул или залез, не удивляясь и не возражая, настолько не осталось в нем воли. Но она велела рассказывать – и он рассказал. И так это было хорошо – рассказывать ей, словно невысказанное душило его, расплющивало, придавливало к земле, а с каждым произнесенным словом он распрямлялся и дышал.
Говорил он долго, Ася молчала и продолжала молчать, когда он закончил говорить, только накрыла ладошкой его руку, лежащую на кровати. Он высвободил руку, притянул Асю к себе, она положила голову ему на плечо, и долго они сидели молча в густеющей полутьме, но, пока он слышал ее дыхание, пока чувствовал ее тепло, все было хорошо. Потом она отодвинулась, включила настольную лампу, поправила волосы, и он спросил:
– Ты думаешь, это правда, что их бьют?
– Не знаю. Но я не верю, что они бьют женщин, – медленно выговорила она. – Ты же сам говорил, что когда арест… когда забирали… когда они к вам приходили, они были очень вежливы.
Костя кивнул, она попросила:
– Покажи мне фотографии.
Он закрыл дверь в комнату на задвижку, достал из тайника заветную папку, высыпал содержимое на кровать. Фотографий оказалось еще три: одна знакомая, с Колчаком, и две незнакомых ему: на одной дед и Александр Николаевич в полной военной форме стояли на палубе корабля, названия которого Костя не смог разглядеть. На второй мать, очень молодая и ужасно красивая, в высокой прическе, в вечернем платье, держала под руку Александра Николаевича в белом морском кителе, в фуражке с якорем, с кортиком на боку.
– Какие красивые! – протянула Ася, глядя через его плечо.
Он отдал ей фотографию, лег, закинул руки за голову, закрыл глаза.
– Ну что ты, Конс, – сказала она, – ну не хочешь – и вправду сожги и забудь. Я бы так и сделала.
– Так бы и сделала? – переспросил он, не открывая глаз.
– Нет, – призналась она после длинной, длинной паузы. – Если честно – нет.
– Просто слишком много всего сразу, – сказал Костя. – Слишком много и сразу.
Она не ответила, он открыл глаза – она читала тетрадку с родословной.
– Интересно? – спросил он.
– Здорово, – сказала она. – Знать на двести лет назад. Я вот никого не знаю. У маман отец на войне погиб, в пятнадцатом году, а где был, кем был – она сама не знает. Бабушка знала, наверное, но она умерла давно, я ее не помню совсем. А у папы и вовсе никого нет. Его отец проклял.
– Как проклял? Почему?
– Потому что он крестился. Он же еврей, а евреев до революции не пускали учиться. Так он крестился и стал не еврей, а христианин, и его в университет приняли. А дед сказал, что он вероотступник, и проклял. И папа тогда уехал в Ленинград и больше их не видел. И ничего про них не знает. А у тебя, видишь, семь поколений.
– Семь поколений дворян, – сказал Костя, снова закрывая глаза. – Куда как здорово. Хоть в музей выставляй. Помнишь, выставка была, «Быт и нравы русского дворянства», вот и меня туда надо, живой экспонат. Нарядить в мундир и в эти – как их – эполеты, плетку в руку дать.
– Какую еще плетку?
– Крепостных пороть.
– Ну что ты несешь, – рассердилась Ася. – Крупская тоже была дворянка. И Перовская. И Пушкин. А Толстой вообще был граф.
– Который Толстой?
– Так оба же!
Костя улыбнулся, она погладила его по руке, заметила:
– Ты же не обязан всем об этом рассказывать. Не рассказывай, никто и не узнает. Жили же родители твои и ничего… – Она вдруг осеклась, пробормотала: – Извини.
Костя взял ее руку, прижал к губам, предложил:
– Езжай в Москву, и я туда приеду. Все, нечего мне тут делать. На той неделе еще соседа подселяют, тоже из органов, так вообще.
– Но я с маман договорилась до осени, – растерянно сказала она. – Ты же сам говорил, что Филонов, родители…
– Я знаю. Но я не смогу теперь здесь жить.
– Послушай, ну ты же не знаешь точно, ну мало ли что Юрка сказал. Слухи какие только не гуляют. Я к тебе шла, я совсем наоборот думала: если уж мы тут остаемся до осени, сходи в школу, попроси разрешения испытания делать. Ведь ты совсем немного пропустил, меньше месяца.
– Зачем?
– Чтобы была справка, что кончил девять классов.
– Зачем?
– Ну как зачем, всегда пригодится.
– Зачем?
– Ну что ты все зачем да зачем, – рассердилась она. – Уперся, как Медный всадник, не сдвинуть.
– Не надо меня никуда двигать.
– Так и будешь лежать и страдать?
– Да, – с непонятной ему самому злостью отрезал Костя. – Так и буду лежать и страдать. Если тебе не нравится, можешь уйти.
– Не говори так – я уйду.
– На здоровье.
Ася спрыгнула с кровати, обулась, сказала:
– Я ухожу.
Он не ответил. Щелкнула дверная задвижка, она повторила с порога:
– Я ухожу.