– До восемнадцати нельзя. А они еще одного подселяют, тоже из органов.
– Когда?
– На днях, говорят.
Леха поцокал озабоченно языком, поинтересовался:
– Ходил к тебе кто-то? Кореша там или подруги жизни? Это я для дела спрашиваю, так-то мне без надобности.
– Девушка ходила, но она тоже уезжает. Ее родители в Москву отправляют.
– А она?
– Она… ей такая жизнь не подходит. А для другой я теперь не подхожу.
– Ты, корешок, баб не знаешь. Они когда, скажем, тобой интересуются, так им все нипочем.
– Может, она мной недостаточно интересуется.
– Родственников больше нет у тебя в Питере?
– Нигде нет. Один дядька только, недавно объявился, тоже бывший. Зовет к себе на Урал. А что я там забыл, на Урале? Уж лучше Киев.
До Египетского моста шли молча. Когда свернули на набережную Фонтанки, Леха сказал:
– Красивый город какой, говорят, и нет такого другого, а ты бежишь. Я б на твоем месте отсюда ни ногой.
Костя не ответил – Леха задел очень больное место. Уезжать из города было почти так же трудно, как расстаться с Асей. Город был другом, он разговаривал с Костей, утешал и поддерживал, его особняки, мосты, каналы были домом, и, если бы кто-нибудь спросил Костю, что такое Родина, он сказал бы: «Ленинград».
Но уехать было необходимо, жить в одной квартире с Долгих он больше не мог, и мучить Асю тоже больше нельзя.
От Бердова моста пошли вдоль берега, вдоль стены кустов. Кусты были еще голые, почти без листьев, но сплетены так тесно, что невозможно было разглядеть, что за ними прячется. Под мостом Леха остановился, раздвинул ветки, и Костя увидел полуразрушенный каменный сарай.
– Ну вот, корешок, мы и дома, – сказал Леха, пропуская его в сарай. – Видишь, все как у людей, даже мебеля имеются, – он показал на три стоящих рядом деревянных ящика. Рядом с ними стоял еще один ящик, поставленный на попа, – видимо, стол, – и два ящика-стула.
– Ты здесь живешь, что ли? – спросил Костя.
– Говорю ж тебе, собственный летний дворец, – засмеялся Леха, составляя вместе стол и стулья. – Видишь, и кровать тебе соорудил. На-ка вот, рубаха моя, заместо подушки. Да не боись, чистая, стираная.
– Послушай, – попросил Костя. – Я тебе обязан, я дам тебе ключ через два дня. Но дай слово, что ты его не убьешь. Делай с ним что хочешь, но только не убивай.
– Идет, – оскалившись, согласился Леха. – Не убью.
Что-то нехорошее, жуткое почудилось Косте в его улыбке, но он не стал задумываться, лег на ящики, подложил под голову свернутую трубкой рубаху и через две минуты уже спал, словно кто-то невидимый выключил его, как выключают лампочку.
Утром Костя проснулся первым. Выбрался из кустов, потянулся. Болело все – руки, ноги, шея, голова. Он спустился к речке, вода была холодная и немного мутная, но все же он умылся, причесал пятерней волосы, глядя в реку, как в зеркало. Потом вытащил из-за пазухи конверт, достал червонец, сунул в карман.
Проснулся Леха, тоже спустился к реке.
– Говорят, есть места, где паспорт можно купить? – спросил Костя.
– Места-то есть, купилки только нет, – огрызнулся Леха, злой и хмурый с утра.
Костя достал из кармана банкноту, протянул ему.
– Ты чего это, совсем с ума спятил? – спросил Леха.
– Тебе ж бежать придется. Потом.
Леха взял банкноту, посмотрел на свет, пожал плечами:
– Ладно, раз даешь, значит, есть у тебя. Благодарствую.
– Ну, я пошел, – сказал Костя. – Послезавтра вечером уеду, ключ оставлю в шкафу, там на лестничной площадке, справа от двери, шкаф такой в стене, в нем раньше молочницы молоко оставляли.
Леха хлопнул его по спине и скрылся в кустах.
Тем же путем, вдоль Фонтанки, Костя вернулся в центр, отправился в отделение милиции, где женщина в форме выдала ему паспорт, объяснила, что через год его надо менять, сказала привычно равнодушно: «Поздравляю».
Костя взял заветную темно-зеленую книжицу, глянул на часы. До шести была куча времени, и он решил сходить к Филонову, попрощаться. Шел он пешком, смотрел последний раз на любимый город, вбирал в себя цвета, звуки и запахи, повторял про себя: «Вернусь, вернусь, вернусь».
На Карповке было тихо, мастер работал, стоя у окна, раздраженно щурясь каждый раз, когда порыв ветра за окном заставлял дрожать ветки деревьев и по комнате пробегали быстрые легкие тени.
– Я пришел попрощаться, – сказал Костя. – Я уезжаю. По личным причинам.
– Стало быть, – ровно, без интонации произнес мастер, – продолжайте работать. Помните главный принцип. Упорно и точно делайте каждый атом. Каждый атом должен быть сделан, только когда сделан каждый атом, вся вещь будет сделана и выверена. Ни в одном атоме не позволяйте лени и фальши.
– Павел Николаевич, – сказал Костя, сжав одну руку другой так сильно, что запястье заныло от тупой тянущей боли, – не спрашивайте меня, пожалуйста, откуда я знаю, но я знаю: вами интересуются органы.
Художник отложил кисть, посмотрел на Костю долгим сверлящим взглядом. Было очень трудно выдержать этот взгляд, не опустить глаза. Говорили, что Филонов может несколько минут не мигая смотреть на солнце. Костя не верил, а теперь поверил.