Джамиль тоже все больше становился на виду. Он целыми днями околачивался поблизости с шайкой юнцов, и говорили они лишь о мщении. Их бравады поощряли старшие, пичкая их сражениями, которых никогда не было, и подвигами, которые никогда не совершались. Пока что хаджи Ибрагим не прислушивался к голосам мести, но если слушать эти разговоры день и ночь, один Аллах знает, когда у него переменится настроение.
Когда в долину спускалась ночь, я уходил через лагерь к подножию Горы Соблазна, чтобы выбраться из людской толчеи. Я забирался на скалы, чтобы не смотреть вниз на Акбат-Джабар. Иногда мне чудилось, что я снова на своем выступе в пещере до того, как начались здесь все эти несчастья.
На Горе Соблазна небо никогда не было совсем ясным из-за огней в лагерях и городе. И я мог там размышлять, как делал Ибрагим на могиле пророка в Табе. Однажды ночью я стал изо всех сил думать о нашей проблеме, прижавшись к камням, чтобы заснуть.
Я проснулся от звуков музыки, издаваемых пастушьей флейтой. Был не день и не ночь, но все вокруг меня исходило странным, мягким сиянием — голубым, фиолетовым и желтым, казалось, оно пульсировало и исходило от скал. Я пошел по направлению к музыке, и там, за ближайшим валуном, сидел толстенький маленький человек с бахромой серебряных волос вокруг лысины.
— Добрый вечер, — сказал я вежливо. — Да благословит Господь нашу встречу.
— Он благословил, Ишмаель, — сказал он, отложив флейту в сторону.
— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросил я.
— Потому что я мусульманский святой и пророк, — ответил он. О, как это меня напугало! — Ты слышал об откровении, Ишмаель?
Мой рот издал дрожащее «да».
— Кто… вы? — прокаркал я.
— Я Иисус, — сказал он.
Мой первый порыв был убежать, но какая-то неведомая сила удержала меня на месте.
— Не пугайся, мой маленький друг.
Кто бы он ни был, он хороший человек, и я почувствовал себя вне опасности.
— Вы совсем не похожи на то, как вас изображают, — осмелился я сказать.
— Это идолы, — отрывисто сказал он. — Разве я выгляжу высоким и с рыжей бородой?
— Нет.
— Если бы было так, то я наверняка был бы не Иисус. Не знаю, откуда пошла молва о моей внешности. И я совсем не понимаю, почему человек моего вида не может быть таким же святым, как эти идолы.
И вдруг он пропал.
— Где вы? — воскликнул я.
— Здесь! — чудно отозвалось эхом через каменные стены.
Я рискнул взглянуть на себя. Мои лохмотья исчезли! На мне было чудесное черное с белым одеяние, отделанное золотом, и нагрудник из драгоценных камней.
— Здесь, — звал голос, — здесь…
Внезапно меня стало поднимать от земли. Я почувствовал под собой качание и, посмотрев вниз, увидел себя верхом на чудесном огромном звере, и мы поднимались над утесами Горы Соблазна. Животное скакало огромными прыжками, хотя ничего не было под его копытами, и голубые молнии вылетали из его ноздрей, не производя никаких звуков.
Он повернул ко мне лицо и улыбнулся. Это был Абсалом! И это был не Абсалом. Он был такого же цвета, как текущий мед, и на нем было покрывало из той же чудесной ткани, что моя одежда. Конечно же, это был Абсалом, но его лицо напомнило мне Наду, а его большие копыта были усеяны алмазами. На нем не было седла, и я приник к его гриве, заплетенной в блестящие черные косы трех футов длиной.
— Здесь… здесь… — звал голос, пока мы поднимались прыжками, покрывавшими сотню миль.
Я стал чувствовать себя на Абсаломе в полной безопасности, когда мы во весь опор погружались в пояс комет с длинными хвостами. Когда они оставались позади, я различал, что у каждой было лицо мусульманского святого, но странным образом похожее на стариков, умерших в Табе. Из комет мы попали в яростные зарницы, производившие шум и искажавшие небо.
Мы попали к морю, гладкому, как кожа Нады, и Абсалом заскакал по морю, а потом через огромные пещеры в тысячу футов высотой, и их соляные сосульки были украшены серебряной пылью. После пещер мы мчались в полной темноте. Ветер был наполнен ароматом мирры.
— Теперь можешь слезть, Ишмаель.
Стоя посреди вселенной, я без колебаний подчинился. Абсалом исчез, но я не чувствовал страха. Передо мной возникла дорожка, обрамленная большими алебастровыми кирпичами, и я вошел в лес оливковых деревьев со стволами из слоновой кости, а листья у них были из сверкающих рубинов, и плоды казались кошачьими глазами.
Флейта позвала меня с дорожки к брызжущему водопаду, стекавшему в бассейн с вином. За ним был большой открытый луг, покрытый разноцветными лепестками роз и самой мягкой травой, какую мне приходилось видеть. Иисус сидел среди роз.
— Где мы? — спросил я.
— В первом раю, — ответил Иисус. — Дальше я идти не могу.
— Но на небесах ты ведь можешь пойти куда угодно!
