— По этим телефонам можно до меня добраться. Если у тебя будут личные трудности, постараюсь помочь.
— Если бы только мы с тобой могли сесть и обо всем поговорить, — сказал Ибрагим монотонным, отсутствующим голосом. — Мы бы обо всем договорились. Мы могли бы установить мир.
— Мы к этому всегда готовы, как только будете готовы вы.
Зазвонил один из телефонов. Гидеон слушал взволнованный лепет на иврите. Он сказал, что сейчас же придет, и положил трубку. Он с ужасом взглянул на Ибрагима.
— Иргун напал на арабскую деревню около Иерусалима. Дейр-Ясин.
— Что произошло?
— Была резня.
Гидеон Аш прибыл в Дейр-Ясин через час, чтобы немедленно оценить ситуацию. Деревня была оцеплена, и полковник Бромптон был там. Он поверил сообщению англичанина, так как оно соответствовало тому, что ему самому уже было известно, и отправил адъютанта, молодого офицера Пальмаха, обратно в Иерусалим с первым донесением.
Затем Гидеон приступил к неприятному делу — личному осмотру трупов, разговаривая с ранеными и восстанавливая события этого кошмара.
Запах горелого мяса и отвратительный дым сражения были невыносимы, невыносимы были сдавленные рыдания, прерываемые вспышками ярости и истериками. Он вяло предложил воспользоваться еврейскими средствами медицины, но раненые были слишком напуганы. Вой сирен, мчащихся туда и обратно, совсем доконал его. Он сделал все, что было в его возможностях.
Повидимому, что-нибудь в этом роде и должно было произойти. После того, как Хагана открыла дорогу на время, чтобы по ней смогли пройти три конвоя, арабы закрыли ее снова. В цепочке арабских деревень, используемых для подавления еврейского транспорта, деревня Дейр-Ясин на окраине Западного Иерусалима была одной из самых враждебных. Стремясь одержать такую победу, которая сравнилась бы с успехами Хаганы, Иргун собрал сотню людей и бросил их на деревню, чтобы захватить ее.
Но разведка Иргуна ошиблась. Им казалось, что они смогут обратить население в бегство, как было в случае с Кастелем. Они не знали, что в это время в Дейр-Ясине был крупный контингент Милиции джихада. Сопротивление оказалось яростным. Податливая цель становилась все более твердой по мере того, как разгорался бой. В то время Иргун был силой городских партизан, не обученных и не умевших вести полевой бой. Они продвигались медленно, и каждый захваченный дом взрывали.
Когда арабское ополчение отступило, они оказались лицом к лицу с обыкновенными крестьянами. Разразилась паника: деревенские пытались отделиться и сбежать, а Милиция использовала их как прикрытие. Гражданские попали под яростный перекрестный огонь. К этому моменту дисциплина иргунцев испарилась, они словно взбесились. Иргун нажимал, стреляя по всему, что двигалось.
Гидеон закончил свой осмотр и удалился в один из пустых домов; его тошнило. Полковник Бромптон вошел в комнату и закрыл за собой дверь, пока Гидеон приходил в себя.
— В итоге, кажется, более двухсот пятидесяти убитых, — сказал Бромптон. — Из них половина — женщины и дети.
Лицо Гидеона было мокро от пота. Он выдернул подол рубашки и вытерся им.
— Мы осуждаем это дело, — сказал он. — Хагана не имеет к нему отношения.
— О да, но все же ответственность на вас, не так ли?
Гидеон стиснул зубы и кивнул. Он знал, что евреи несут ответственность. Он поднял свою обрубленную руку.
— Багдадское гетто. Когда-нибудь слыхали о нем? Всю жизнь я живу с убийствами. Но только это — другое. Его совершили евреи. Уравновешивает ли оно сотню других, совершенных арабами?
— И это все, что вас беспокоит — равный счет?
— Нет, конечно. Защитный рефлекс. Я жил среди арабов. Я их любил. И хотя я утратил большую часть этой любви, я продолжал верить, что бок о бок мы могли бы сделать кое-что… прогресс… несомненное качество жизни… порядочность… уважение друг к другу. Мы бы подали пример, и когда другие увидят… они придут, чтобы говорить с нами о мире. Я еврей, полковник, и мне мучительно думать, что нас заставляют делать такое, чтобы выжить. Я могу простить арабов, убивающих наших детей. Я не могу простить их за то, что они заставляют нас убивать их детей.
— Итак, чистота сионистской мечты запачкана уродливой действительностью, — сказал Бромптон. — Копание канав, осушение болот и песни у костра — не совсем то же, что объявление независимости. Пока вы были в ваших синагогах, молились и молча принимали преследования, вы могли требовать от себя возвышенного набора правил. Вы потребовали для себя своей судьбы, хорошей или плохой, а для этого надо запачкать руки.
— Согласен, мы сделали гадкое дело. Но арабы ответят вне всяких пропорций.
— И будут продолжать делать это еще сотню лет, — сказал Бромптон. — Первая резня мусульман евреями. Вы им подарили великолепную отправную точку и навеки — сноску в учебнике истории.
— Видит Бог, мы не хотели ничего подобного.
— Честная борьба и все такое? Если я не ошибаюсь, вы говорили, что раз начинается война, события ее перехлестывают. Вы могли помешать этому, Аш.
— Как!?
— Держа Иргун под контролем. Это ваши люди. Вы за них отвечаете.
