– Я В КУРСЕ! – Зонт, которым прикрывался Токифуйю, занялся серебристым пламенем. Токи швырнул его на землю. – Ты несчастен уже не первый день! Я ОТЛИЧНО ЭТО ЗНАЮ!
– Ты рвал любые мои эн с другими людьми, кроме тех, которые
– Я знаю. – Токифуйю ответил тихо-тихо, но Хайо читала по губам. Падающие на него капли дождя превращались в пар. —
Он опустился рядом с Нацуами на колени прямо в лужу, согнулся и уперся лбом в грязь.
Нацуами, безвольно стоящий в той же позе, как размокшая бумажная кукла, молча и долго смотрел на брата, потом протянул руку и коснулся его плеча.
– Я решил не сердиться на тебя, – сказал он.
Ответ Токифуйю утонул в дожде.
– На себя, да. Потому что из твоих действий я извлекал выгоду для себя, но ни разу – для тебя. Знаю, ты думаешь, что заслужил мою обиду, – и потому ее не будет. – Нацуами обхватил Токи за плечи, заставил разогнуться. – Несчастным был ведь не только я, правда?
Токифуйю сник. Огонь бурлил в уголках его глаз. Он яростно замотал головой:
– Даже не сравнивай!
– Ох, Токи. – Нацуами смахнул с его щеки пылающую слезинку. – Нет никакого смысла сравнивать.
– Слушай, Хайо, об этом надо написать пьесу, – сказала Мансаку, глядя на громко всхлипывающего Токифуйю, который вцепился в грудь брата и ронял огненные слезы. Те стекали в воду и превращались в призрачные струйки пара. – Хоть трагедию, хоть комедию. Но в любом случае с фейерверками.
Пьеса син-кагура закончилась целым фонтаном синих лент и серебристых лепестков из рисовой бумаги под настоящий шквал аплодисментов.
– Благодарим вас за внимание! – с низким поклоном обратился к залу актер. Это был младший из братьев Кога. – Мы пронесем память о Китидзуру Кикугаве через все будущее нашего ремесла. Поддержите нашу новую труппу – меня зовут Умедзо Кикугава. Благодарю вас и до новых встреч!
Зрители расходились. В проходах появились лоточники: они предлагали цветные снимки Умедзо Кикугавы, бумажные веера и амулеты на счастье – с храмовой печатью Волноходца. Люди со смехом читали предсказания и развешивали их на перила и деревца в горшках. По всему Оногоро, украшенному лентами, летали серо-голубые бумажные фигурки.
Хайо остановила лоточника со стопкой тонких буклетов:
– Почем?
Издание либретто новой пьесы син-кагура приурочили к фестивалю Великих Ритуалов очищения. На лиловой обложке были изображены фигуры братьев Кога – белые, словно подсвеченные луной. История немного видоизменилась с тех пор, как Коусиро впервые показал ее в Син-Кагурадза. Теперь братья целый год проводили на Оногоро – остров в пьесе назывался иначе, но был полностью узнаваем, – наслаждаясь сменой времен года, приходом и уходом дождей, цветением и уборкой риса, встречаясь с рыбаками, виноделами синшу, смотрителями храмов, богами, игроками в сёги, студентами и танцорами, пока не появлялся призрак их отца и не напоминал о мести.
На самом деле это была хоррор-пьеса. Все двенадцать сцен посвящались чему-то хорошо знакомому на Оногоро, а в конце каждой появлялся отец братьев – сияющей тенью за их спинами.
Автор пьесы «История братьев Кога: призрак двенадцати лун» остался анонимным.
– Дзун и Коусиро могут гордиться Нацу-сан, – сказал Мансаку, пролистывая буклет. – И он еще боялся, что не успеет закончить!
– Прошу прощения, милые, – обратился к ним кто-то из-за спины. – Вы не уделите мне минутку? Весь день на ногах, помогите найти местечко, чтобы присесть.
Старушка была чуть ли не вдвое ниже Хайо – согбенная, с зачесанными назад седыми волосами. На ней было гранитно-серое трикотажное хитоэ, а хаори украшал рисунок в виде черепахового панциря.
Хайо подставила локоть. То же самое, улыбнувшись, сделал Мансаку, и пожилая дама одарила его ответной улыбкой:
– Надо же, по конфетке в каждой руке! В моем-то возрасте! Спасибо вам.
Они двинулись прочь от площади.
– Люблю хорошие фестивали, – сказала старушка. – И шум. И эмоции. Отличная встряска чувств. Очень мне нравится, особенно после катаклизмов. Мне кажется, что после катаклизмов и бурь они буквально необходимы, согласитесь.
– Я всегда рад пофестивалить! – радостно отозвался Мансаку.