Зажженные в память о Дзуне благовония сплетали паутинку дымных струй. Хайо проглотила последний кусок нарэдзуси, скомкала лист, в который он был завернут, потом склонила голову:
– Мы можем помочь друг другу.
Нацуами оживился, его глаза заблестели, и он поспешно поклонился в ответ.
– Значит, поможем. – По его лицу текли слезы. – Я так рад, что у нас есть эн. Прости, я не должен радоваться, это может тебе навредить, но я правда так рад! Так рад.
Хайо не заметила, как заснула. Она намеревалась не смыкать глаз до возвращения Мансаку, так что сидела и по памяти рисовала талисман приватности, увиденный в такси, пока Нацуами стелил себе постель, чтобы забыться полусном богов, прежде бывших людьми. Но стоило ей на секундочку уложить голову на руку, чтобы передохнуть, как она уснула крепким сном.
Сны были яркими.
Так бывает, если увесистый палец касается невесомого мыльного пузыря, заставляя радугу извиваться и танцевать под прикосновением. Хайо была мыльным пузырем, деформирующимся под божественным давлением, которое прижало ее всем своим весом на духовном слое.
Ей снилось, что из ее пупка тянется веревка цвета свежей крови. Она подергала и почувствовала, как вместе с веревкой дергаются внутренности. Сплетения нитей тянулись под одежду, ныряли под кожу, уходили внутрь тела, но боли не причиняли.
Второй конец уходил куда-то в черную яму, вырытую в заснеженной земле. Веревка дрожала под грузом чего-то тяжелого, что пыталось выползти из недр, лежащих глубже самого сна. Оно поднималось и несло с собой запах крови, листвы и сладкой грушевой мякоти.
Хайо была якорем. Она выжидала. Но создание так и не показывалось. Оно ползло и ползло по веревке, не в силах обрести плоть и выбраться из ямы.
Без имени оно никогда не доберется до нее.
Но как же сильно оно жаждало быть названным.
Нацуами что-то напевал в кухне. Мелодия была из тех, что считались модными веке эдак в одиннадцатом.
Потом в его напев влился голос Мансаку, причем он даже каким-то образом попал в мелодию, хоть и переврал слова. Раздался смех.
– Значит, вот как у богов работает память? Ты помнишь все события за тысячу лет жизни?
– У тех богов, кто когда-то были людьми, не так, – ответил Нацуами. – То, что было сто лет назад, я воспринимаю как рассказы бабушки с дедушкой, а более ранние события – как обрывки из народных преданий, которые помню только частями.
– Мансаку! – Хайо отлепила лицо от стола и вскочила, уронив наброшенное на плечи одеяло.
– Привет, Хайо. – Мансаку оторвал взгляд от плиты, где Нацуами помешивал в кастрюльке мисо. – Ха-ха, вот это у тебя шикарные мешки под глазами, ты похожа на енота. Ты вообще, что ли, не спала?
– Ты вернулся! Ты в порядке? Ты что,
– Однако! Ты бы предпочла, чтобы я так и оставался кучкой риса?
– Это была
– Пару часов назад.
– Почему вы меня не разбудили?!
Он виновато посмотрел на нее:
– Мы пытались.
– Ты пропустила, как я чуть не убил нашего гостя. Открываю я такой дверь в надежде на теплый прием, как вдруг из ванной выходит эта долговязая черная копна волос! Я, естественно, выхватил свою старую добрую косу и чуть не располовинил его. Думал, к нам вломился какой-то демон… Ух-х! – Хайо так стремительно бросилась обнимать Мансаку, что тот уронил полотенце. – Вот так-то лучше, – добавил он уже тише. – Хотя чересчур нежно. Ты меня пугаешь.
Она вцепилась в одежду на спине брата. Вот он: теплый, домашний, чуть вспотевший от возни с кипящими кастрюльками. Едва дыша, она тихо пробормотала, так, чтобы Нацуами не услышал:
– Ты должен рассказать мне все про встречу с Полевицей. Нам теперь вдвоем с ней разбираться.
Он еще раз прижал к себе Хайо: мол,
– Нацу-сан уже рассказал, что вчера случилось со Сжигателем. Ты говорила с призраком Дзуна, а?
– Ему было что сказать.
– А бывало иначе? – Мансаку стиснул ее в объятиях еще раз и отпустил. – В общем, я тут объяснил Нацуами наши правила. Он может спать, плакать, злиться, но должен помогать со стиркой, а она всем приносит удовольствие, и чисткой овощей.
Хайо подняла руку, на которой красовалась печать молчания Токифуйю.
– Нацуами, я на десять минут уведу Мансаку, расскажу ему то, чего не могу говорить при тебе.
– Конечно, – отозвался он, нарезая батат. – Спасибо, что предупреждаете, когда собираетесь посекретничать.
– Пой, чтобы нас не слышать, – велел Мансаку, и Нацуами поклонился.
Хайо увела брата в их комнату над кухней. Когда Нацуами послушно завел новую длинную песню, Хайо спросила:
– Почему ты принял его за демона?