Сегодня ночью, как почти каждую ночь, снится, мелькает или кусок нашей жизни, или какое-то место, где мы были вместе, – приходит ко мне Андрей, и я начинаю вспоминать. Например…
Знаете ли вы, что значит – «умер на моих руках?». Не фигурально, не как привычно говорят, если человек был рядом, вы сидели в больнице. Нет-нет! В самом прямом, буквальном смысле – когда умер только что обнявший тебя человек, прильнувший к тебе, прижавшийся всем телом. И ты гладила его, старалась унять его боль, заговорить, а он тебе отвечал сквозь немыслимую боль. И все шло, как было вчера, как будет, ты думаешь, и завтра. И вдруг что-то останавливается в этом легком перетекании из одного движения в другое, и у тебя под руками застывает человек. Но ты в это не веришь, ты не можешь представить, что вот так бывает смерть живого человека – у тебя в руках. Ни объяснить, ни передать это абсолютно невозможно.
Я вспоминаю, как кричу Лене: «Скорее вызывай реанимацию! Андрею плохо!» Я не могу поверить в то, что с этой минуты его больше нет на земле, не понимаю, что этот миг отделяет мою жизнь от него и что его уже никогда не будет здесь, рядом. Поэтому я опять кричу, мы вызываем «скорую», реанимацию, он продолжает у меня в руках быть теплым. Больше всего, помню, меня обнадеживало, что он так долго не остывал. Он был абсолютно теплый, живой, с полуоткрытыми губами, не договоривший стихотворение.
И потом, когда приезжает реанимация, он еще чуть-чуть теплый, и они начинают… Это длится полчаса, сорок минут, не помню сколько. Но они подходят ко мне, гладят меня по плечам, по голове и говорят, что ничего сделать нельзя. «Ну как же нельзя?! Ну как же нельзя?! Этого быть не может. Этого быть не может!» Я еще много часов не могла в сознание уложить, что уже ничего больше не будет, ничего сделать нельзя.
Потом в течение двух или трех дней меня бесконечно мучило, что, может, я не так сделала, может, что-то не дала, что виновата, потому что он был только что живой, и он был у меня на руках, поэтому именно я должна была что-то сделать, чего я не сделала. И когда меня спросили, согласна ли я на вскрытие, я сказала: «Обязательно». Даже удивлялись все. А мне надо было понять – отчего он умер, отчего это случилось так мгновенно, так неподготовленно, когда его сознание полностью работало, – в чем здесь было дело? Через пару дней пришел ответ: у него была остановка всего организма. Сначала один орган отказывал, потом второй, пока он болел и его лечили, оперировали – и вдруг произошла одновременная остановка: коллапс пищеварения, дыхания, работы сердца.
Я вспоминаю сейчас этот день 1 июня – теплый, ласковый, приветливый день, когда все цвело кругом. Мы пересели в кресло, и он, облокотившись и обвив мою шею руками, держался, а я потихонечку массировала его спину, его ноги.
Ну вот и все, это я вспомнила тот момент, абсолютно невозможный для пересказа, для переживания, когда у тебя не на руках, а в руках – в руках – каменеет и остывает тело единственного любимого тобой человека, с которым ты прожила 46 лет своей жизни.
Я много раз говорила, что я верующий человек, но не религиозный. То есть во что-то верю, в какое-то предсказание, предназначение, в судьбу, в то, что иногда глубокое какое-то прозрение или интуиция подсказывает мне сделать так, а не иначе. В нечто, которое вмешивается в мою жизнь и помогает мне…
Вот и здесь то же – если б я была религиозная верующая, я бы утешала себя тем, что он ушел в другой мир, что ему там уготовано место в раю, что он все видит, все знает, смотрит на нас. Но я в это не верю, знаю, что его нет, он ушел, его тело истлеет в могиле, и я не дам его сжигать, как он не дал сжигать мать. Что будет эта могила рядом с его родителями, что я буду на нее ходить. Ходить туда будут ритуально, по каким-то датам – все меньше людей. Пока я жива, конечно, будут…
Глубокое потрясение, когда я осознала, что его больше не будет. Что никогда он, никогда, никогда, никогда – как у него в стихотворении про Эрнста Неизвестного, – никогда не будет рядом, никогда не прочитает стихи, никогда не позовет, чтобы ему что-то рассказать, быть с ним неотлучно. И никогда он не прочитает живьем написанное – тихо, шепотом, не будет угасающим голосом пытаться прошептать свои стихи.
Леонид тогда увез меня в Италию, потому что одиннадцать дней я не могла заснуть, были галлюцинации, я не расставалась с Андреем…
Я не сильного здоровья человек, но именно потому, что у меня уже в очень раннем возрасте была язва и я была ограничена в еде и вообще в способе гулять с друзьями и так далее, может быть, поэтому мне прибавилось лет, потому что вот эта вот здоровая еда, так называемая, она была вынужденной уже с очень раннего возраста.
