Когда мама вышла за него замуж, он работал на инженерной должности в «Харэнерго» — харьковском энергоснабжении. Поступил в Харьковский институт железнодорожного транспорта. Насколько мне помнится, он был связан еще и с экономическим институтом. Помню, как он, сидя в кресле и качая ногой, заброшенной одна на другую, штудировал техническую литературу по железнодорожному транспорту или словарь немецкого языка. Словарь чаще другой литературы видела я у него в руках.
Он был очень молчалив.
Я никогда не видела, чтобы он взял на руки Илу или Алика. Если я и малыши возились в спальне недалеко от кресла, где он сидел с книгой, то он нас как будто не замечал. Я не видала, чтобы он прижимал к себе малышей, обнимал их, разговаривал бы с ними. Я не видела его даже улыбающимся. Он был совершеннейшей противоположностью своему младшему брату Владимиру.
В первый раз я увидела отчима, когда мне только-только исполнилось четыре года, покатило на пятый годок.
Очевидно, это был сентябрь, так как день был еще теплый, а зори утренние и вечерние уже холодали. Я помню, что мама позвала меня со двора, от песчаной кучи, где я строила, используя спички и щепки, песочный дворец.
Помню, что я сижу у какого-то мужчины со строгим лицом, очень черными волосами на коленях, а мама мне говорит: «Это будет твой папа. Ты будешь называть его папой?!» Я молчала — так и не произнесла ни одного слова, потому что он мне не понравился. Я скучала по папе и по веселому, разговорчивому дяде Феде; и он носил сапоги, которые пахли, как у папы.
Тогда мужчина спустил меня с колен, и я убежала опять во двор.
Он часто оставался у нас ночевать.
Иногда мы втроем ходили гулять и заходили за покупками в магазины.
Когда мама уходила на работу, или они вместе уходили утром, то, как и прежде, я оставалась дома одна — под ключом.
Но как-то днем он пришел один (у него уже был свой ключ от квартиры). Раздевшись, подошел к комоду, открыл своим же ключом верхний ящик, что-то из него взял и ушел.
Вечером, когда мама пришла с работы раньше отчима, я ей все «доложила»: как он открыл верхний ящик своим ключом (а именно этот ящик мама закрывала, потому что боялась, что я испорчу лежащие там документы), взял что-то и ушел. Я знала, что этот ящик мне запрещено было открывать, ведь за целый день в одиночестве я куда только не совала свой любопытный нос! Моя детская энергия не имела выхода. Ну как тут чего-нибудь не натворить, если сидишь взаперти целый день — с 8 до 17 часов!
Когда он пришел, мама возмутилась его поступком. Но сделанного уже было не поправить: он, оказывается, взял из ящика мамин паспорт, сходил в ЗАГС и, без ее ведома, зарегистрировал их брак. Уж как он умудрился это сделать, не знаю — видимо, это было несложно по тем временам. Проделал он это еще до рождения Илы (Людмилы) в 1934 году, мне тогда только-только исполнилось семь лет.
Читающим книги в кресле я помню его уже после рождения Алика, в 1935 году. Как-то раз, когда он сидел в кресле, закинув нога на ногу, я увидела, что у него на подошве туфель протерлась дыра. Значит, и он был таким же бедствующим в одежде, как и мы с мамой. Он все годы, как я его знала (а он жил у нас периодически: мама часто ссорилась с ним и выгоняла его. Очевидно, он не был у нас прописан), ходил в одном и том же темно-синем бостоновом костюме, всегда в светлых рубашках и при галстуке. Галстуки у него были все темные и не бросающиеся в глаза. Вот носки он менял редко, и пахли они довольно неприятно.
Я помню, как еще до рождения малышей мы ездили по выходным на Основу к его родителям. Там же, неподалеку, жили сестра и мать моего родного папы.
Посещения родителей моего отчима остались яркими, веселыми и интересными воспоминаниями — из-за младшего брата отчима, дяди Володи. Он жил с родителями, еще не был женат и тоже учился в Харьковском институте железнодорожного транспорта.
Когда взрослые по выходным собирались за столом, то зачастую они приглашали двух соседских мальчишек, почти что моих ровесников. Растила их одинокая молодая женщина. Видно, жилось мальчишкам не очень сытно. Мать работала, а мальчишки, как и я, оставались дома без присмотра.
После обеда за массивным, большим столом, накрытым белой скатертью и красивой нарядной посудой, дядя Володя начинал расспрашивать мальчишек об их жизни, драчках; мальчишки охотно рассказывали, а дядя Володя тут же делал в блокноте наброски их рожиц с шишками на лбу или искрами из глаз. Рисунки были настолько остроумны и комичны, что и мальчишки, и все сидящие за столом покатывались от хохота.
