Расстались они навсегда. Да и Великая Отечественная война многое изменила. Был ли Вартан Мосеич на фронте, остался ли жив? А память о себе оставил — добротой и ласковостью глаз и речей.
1932 год. Май. Уже отцветает сирень. Благоухание сирени сменяет запах белой акации, жасмина, липы.
Лето. Время потянуло на вечер. Как бывает хорошо на улице, когда солнышко коснется верхушек деревьев и крыш высоких домов, а на другом краю неба начинает выкатываться рыжевато-красная луна, и дневной жар спадает.
Ветер затих. Асфальт тротуара и булыжники во дворе и на мостовой еще пышут жаром. Размягченный асфальт остро пахнет битумом и пылью. Дождика бы… А закат предвещает на завтра опять очень жаркий день.
Сегодня мама пришла с работы пораньше. Теперь «шестидневки»: пять дней рабочие, а шестой выходной. Мы с мамой все еще живем вдвоем. Я очень скучаю по папе, а мамину ласку я не принимаю — не хочу.
Умывшись и поужинав со мною — опять перловой кашей! — мама меня наряжает. Мы часто ходим в гости к тете Клаве — маминой подружке. Тетя Клава живет на улице Пушкинской, но квартира у нее еще мрачнее, чем наша, — она в подвале, и окно аж у самого тротуара. На подоконнике у нее много цветов-колючек — кактусов, и все цветут.
Тетя Клава, когда мы приходим, хватает меня на руки и начинает обнимать и целовать. Больше никто меня не ласкает так, как тетя Клава, даже бабушка Мария (папина мама, она меня очень любит, но не обласкивает). А тете Клаве я разрешаю целовать меня. Вот только она откуда-то знает, что я очень люблю сметану, покупает ее к моему приходу и дразнит, улыбаясь: «Эй, Сметана, сметану есть будешь? Сметана, сметану есть будешь?» Я сметану, конечно, ем, но и слезы начинают капать на стол. Я ем и плачу: «Зачем дразнишься?» — «Ладно, больше не буду дразниться», — тетя Клава начинает меня гладить, обнимать, руки у нее ласковые, мягкие…
Так и живем. Потом мы идем в театр, или в кино, или на танцы в Профсоюзный сад. «Дома, особенно вечером, оставлять» меня одну опасно и «не годится такое дело никуда»; я «и так почти целыми днями одна, под ключом», — говорят соседи.
А с мамой в кино или в театре очень интересно. Я уже смотрела спектакль «Егор Булычов и другие», смотрела балет «Лебединое озеро» Чайковского и «Красный мак» Глиэра (только очень скоро этот балет сняли из репертуара почему-то). Еще слушала оперу «Евгений Онегин». Когда Онегин убил Ленского, я поплакала. А когда я была на спектакле-опере «Кармен» и Хозе арестовали, я закричала, что он хороший, чтобы его отпустили. Какой переполох начался в театре! Оркестр смешался, певец замолчал, публика зашикала, а мама стала быстро-быстро выводить меня из зала. «Водят тут малышей!» — шипела публика. С тех пор я и не ходила в театр — запретили, или сама мама боялась меня вести. В цирке мы тоже бывали, но редко: денег было мало. А в театр мама ходила со мной «по знакомству».
Сегодня мы с мамой пойдем в сад. Ах, как хорошо в саду! Я люблю слушать духовой оркестр, люблю смотреть на нарядных, улыбающихся танцующих людей. И иногда оркестр играет музыкальные произведения, которые нужно только слушать. Публика отдыхает, прохлаждаясь. Эти чудесные звуки врезались в мою память основательно. И уже будучи взрослой, я вспоминала о тех днях в саду, слушая классические симфонические или оперные произведения по радио (радио появилось и в домах).
Мама наряжает меня в новое, красивое платье. Оно яркое, темно-зеленое, шелковое. Сшила мама его из комбинации. Эту комбинацию отдала для меня тетушка Шура (она папина сестра и моя крестная). А тетушке комбинацию прислал недавно мой дед, ее отец Давид из Варшавы (его я видела только на фотографиях, он остался в Варшаве, когда случилась Октябрьская революция).
О деде я мало знала — то, что рассказала бабушка Мария (взрослые при мне почти ничего о нем не говорили). Женаты мои дед и бабушка были давно, и у них было четверо детей: Виктор, Александра, Николай и Антоний, мой отец. Дед мальчишкой, еще в XIX веке, работал в усадьбе поляков — графов Сабянских — пастушком, потом поваренком, и дослужился до главного повара-эконома. Все ездил по Европам с графьями. Дед построил в городе Ананьеве кирпичный дом под железной крышей, при доме усадьба — сад, огород, виноградник. Бабушка Мария Михайловна почти всегда была одна с четырьмя детьми, вела самостоятельно усадебное хозяйство. Чтобы не бедствовать, она еще содержала пансион для четверых-пятерых мальчишек — гимназистов ананьевской гимназии. Дом был полон детей. В революцию у бабушки дом с усадьбой отобрали (дед был в это время за границей). Старший сын Виктор — врач-бактериолог — к тому времени уже жил в Одессе, средний — Николай — учительствовал в Николаеве, дочь Александра с мужем жила в Харькове, вот моя бабушка с младшим Антонием, моим будущим отцом, и приехала к ним.
Тут познакомились и обвенчались в 1926 году мои родители. Вот только после того, как мой отец умер, родня вся отвернулась от мамы, даже ее родные брат и сестра. Все винили маму в его смерти.
