Мама мне сшила платье из подаренной дедом комбинации: плечики, и в талии, присобрала, горловину расшила нитками мулине, но главным украшением были розы из того же материала, пришитые на плечах. На ногах у меня — белые носочки с зеленой каймой, туфли — черные лаковые, в белую крапинку, которые подарил мне Вартан Мосеич. На моей белобрысой голове мама завязала огромный черный бант. Сама она надела белое платье с рисунком из разновеликих голубых колец — мое любимое.
Итак, мы идем в Профсоюзный сад. Там встретим тетю Клаву, они с мамой будут танцевать под духовой оркестр и по очереди сидеть со мной на скамеечке.
Мы пойдем в Профсад, но только с «черной лестницы» на Университетской Горке. Главный вход в Сад Профсоюзов с улицы Сумской, но нужно покупать билеты, а у нас пока мало денег. В сад непросто попасть — он огорожен. И можно зайти только с противоположной стороны. Это крутой подъем на Университетскую Горку по очень узкой, неудобной — без перил, крутой — деревянной лестнице, устроенной когда-то на скорую руку. Но и уходить из сада нужно тоже по той же лестнице, так как на главном выходе стоят контролеры и, отбирая, рвут билеты. Если нет билета — плати штраф. Многие тайком пробирались в сад по этой лестнице: денег мало, а в сад хочется.
Ох и не любила я эту лестницу: скрипит, качается, ступеньки высокие — хоть на коленки становись. Но я так любила смотреть на нарядных, веселых людей, и ради музыки я все готова была стерпеть — даже страшный спуск. Еще хорошо, что мама крепко-крепко держала меня за руку. Ей и самой трудно было спускаться, да еще на каблуках. Лестница темная. Поднимались мы обычно еще засветло, а спускались почти ночью. Пахнет сырой травой, которой покрыта горка. Где-то далеко, в стороне от лестницы, болтается на столбе фонарь с тусклой лампочкой под железным колпаком. Упадешь — загремишь по этой горке аж до тротуара. Вот и спускались — мама да я — почти на ощупь. И перед нами, и сзади нас тоже кто-то спускался.
Как-то раз меня подхватил на руки совершенно чужой мужчина. Он сказал каким-то тихим, бархатным голосом: «Не бойся, принцесса, мама рядом. Я тороплюсь, а ты задерживаешь движение. Вот спустимся, и отдам я тебя, любительница музыки, твоей маме. А какую музыку, любительница, ты больше любишь? — спрашивал он меня, спускаясь со мною на руках не так уж и быстро, но все же не задерживая движения остальных. — Так какую? Я вижу тебя здесь не первый раз, и ты внимательно слушаешь музыку, когда никто не танцует». — «Я люблю всякую — и веселую, и грустную, и серьезную», — с удовольствием отвечала я ему. «Ах, даже так? Грустная, серьезная музыка очень сложная, и она тебе нравится? — не унимался мой «носильщик», крепко держа меня на руках. — Я часто вижу тебя здесь, а я работаю в здании, которое стоит на самом краю Горки, ты его можешь всегда увидеть с площади. Я иногда тоже люблю послушать серьезную музыку». Все это он говорил мне, но слышала и мама, спускаясь следом за нами.
Наш разговор нарушил всегдашнюю шуршащую, сопящую, тяжело дышащую, напряженную атмосферу лестницы. Мама молчала, но я видела ее через плечо мужчины — она улыбалась.
«Я и в театр с мамой хожу». — «Так вот ты какая, любительница музыки! — воскликнул мой спаситель от тяжелого спуска, уже поставив меня на асфальт. — Ну, расти и наслаждайся музыкой. Как же тебя звать? — спросил он, поправляя пиджак и галстук, сбившийся набок. — Как звать тебя?» — «Вика». — «Это значит — Виктория, победа! Так дай тебе Бог в жизни побеждать. Славная ты девчушка, и мама у тебя красавица! Счастья вам!» — и он убежал на трамвайную остановку.
Мне стало очень грустно. Уже был поздний час, фонари еле освещали площадь. Я очень скучала по папе, а у этого мужчины так было удобно и тепло на руках! Голос его был мягкий, бархатный. Мне стало вдруг холодно и неудобно на огромной площади. Мама взяла меня за руку, и мы поспешили домой. Носочки мои сбились к туфелькам, но мама не заставила их поправить, поправила только платье, которое съехало набок. Тетя Клава тоже пошла на трамвайную остановку. Если бы у нее были деньги на билет в сад, то, выйдя из главного входа, она была бы дома уже через десять минут, а так ей приходилось еще ехать по кольцу.
В 1935 году в саду будет поставлен памятник поэту Тарасу Григорьевичу Шевченко, сад будет носить его имя, и вход в него станет бесплатным.
Прожив уже солидный отрезок жизни — а мне на днях стукнет 82 года — и вспоминая отдельные поступки и действия отчима, я не могу подумать о нем как о предателе Родины, ставшем власовцем (однажды, видимо, идя на задание по подпольной работе, он появился у нас дома в немецкой форме). Анализируя некоторые события, я могу предположить, что он готовился к какой-то необычной работе, где необходимы были знания в области электричества, железнодорожного транспорта и немецкого языка.
