Это воспоминание у меня осталось на всю жизнь, как замечательная пора моего детства, — теплое, уютное вечернее сидение взрослых с детьми под старинной бронзовой люстрой со стеклянным зеленым абажуром. Иногда взрослые отправляли меня в соседнюю маленькую комнату, усаживали на диванчик, доставали из книжного шкафа какой-либо том из «Жизни животных» А. Брэма. Это было удовольствие необычайное, так как в тяжелой книге огромного размера я могла рассматривать цветные рисунки необыкновенных птиц, рыб, насекомых, животных. Картинки были на очень плотной, белой глянцевой бумаге и прикрывались папиросной бумагой. Да и папиросная бумага была особая — рисовая.
Я могла часами рассматривать эти шедевры, но… наступало время покидать этот уютный дом и ехать домой. За довольно просторными окнами уже чернело, а тут сияла стосвечовая лампа, на столе сиротели пустые чашки, остатки какого-либо варенья, конфет и торта или пирога. Между двух окон зеленели два огромных экзотических цветка — под самый потолок — с широкими, огромными длинными листьями. У стены стоял резной буфет с красивой посудой, в углу столовой залы — скошенная печь-голландка, перед голландкой — легкий гарнитур мебели из бамбука с бронзовыми, начищенными до блеска накладками, очень изящный и красивый. У входа в маленькую комнату — два чудесных портрета: почти в натуральную величину два мальчика полутора-двух лет, одеты, как девочки, в одежку с кружевами, на головках — локоны. Это были детские портреты отчима Николая и его брата Владимира. И этот уютный, теплый дом нужно было покидать.
А у нас дома было как-то холодно (квартира наша всегда была холодной), да и свет всегда тусклый — мама экономила на электроэнергии. Счетчик был общий с соседями, и расчет за свет, сколько помню, вызывал споры и ссоры за каждый киловатт.
Брак мамы с Николаем Освятинским не принес ей благ. До того, как соединить свою жизнь с ним, она была более радостной, хотя первый муж — мой отец — и покончил с собой. Она осталась со мною на руках, не работала, а на дворе были страшные голодные тридцатые годы.
Мама была привлекательной, даже красивой женщиной. Претендентов на ее руку и сердце было достаточно. Но ей нужен был мужчина, близкий по духу, — видимо, такой, как Николай Освятинский.
Но ее спокойное супружество окончилось довольно скоро.
Это было летом 1935 года. Жизнь в стране вроде бы налаживалась после страшных голодных лет. Отчим приносил в дом журнал «СССР на стройке», мне — «Юный натуралист», «Пионер» и «Затейник», обсуждал с мамой, в какую школу меня отдать. И вдруг как-то к маме на улице подошла незнакомая женщина и начала ее оскорблять нецензурно, орала на всю улицу, ударила ее по лицу и вцепилась в волосы. Кричала, что она настоящая жена Николая и что у нее сын от него. Представляю, что тогда могла чувствовать мама. Естественно, вечером она отчима выгнала.
Он не появлялся очень долго. После этого уличного скандала мама хотела избавиться от новой беременности — но родился очень красивый мальчик и очень слабенький здоровьем. Теперь мне понятно, почему мама любила сына больше, чем двух дочек, — она чувствовала свою вину перед ним.
Мама с отчимом все же развелась. На малышей он платил алименты — но очень небольшие, так как платил и на сына от первого брака. Видался ли он со старшим сыном — я не знаю, а вот к нам он все-таки иногда наведывался. Видно, он мою маму все же любил.
Как я теперь вспоминаю, он не был пьяницей, но в ресторанах бывать любил. Любил хорошее вино и шоколад. Умел хорошо готовить. В начале их семейной жизни мама и отчим вдвоем варили борщ, кашу гречневую, делали вареники с мясом, творогом и вишней. Он отлично делал сладости из молочной пены — «снежки», пек отличные блины. Но запутался молодой человек (мама была старше его на шесть лет, хотя выглядела моложе, потому что он был брюнет, а мама — светлоглазая и светло-русая).
Он приходил, а мама выгоняла его снова. Один раз она так сильно ругала его, что он схватил ведро с водой и окатил ее с головой. Даже тетя Женя и дядя Петя перепугались от ее крика. Мама как-то враз успокоилась, а дядя Петя увел меня к ним в комнату.
Ссоры повторялись все чаще, а он все равно приходил спустя полтора-два месяца, и даже ночевал. Когда мама его выгоняла, я тоже кричала, чтобы он уходил. Я интуитивно защищала мать. Когда подросла, я поняла, почему мама выгоняла его: он брал у нее деньги из ящика в швейной машинке, без спроса, тайком.
Однажды к нам пришел мужчина и попросил у мамы отдать ему 300 рублей. А у нее заработная плата была всего 400 рублей. Мама удивилась: «С какой стати? Кто вы такой и почему требуете деньги?» — «Я знакомый вашего мужа Николая Николаевича Освятинского, и он обещал мне достать валенки. Валенок так и нет, и он сам от меня скрывается. Это его афера, я узнал, что он и еще кому-то обещал валенки. Мне надоело ждать, я хочу вернуть деньги, а то подам в суд». — «Подавайте в суд. Я с ним разведена, и сама жду от него денег на этих вот малышей. Вам я ничего не должна», — был ответ мамы.
