Мужчина этот подал в суд, и отчима осудили на один год. Было это летом 1937 года.
Мы бедствовали. Порой у нас денег не было даже на черный хлеб. А если я съедала сахар из 300-граммовой сахарницы, то была бита матерью основательно. Малыши, правда, хорошо питались в яслях, а потом в детсаду. А я вечно была голодная, и днем у меня часто был только холодный чай.
Наказание отбывал отчим в Харькове, на Холодной горе. Летом 1938 года мама получила от него открытку. В ней он сообщал, что ему разрешено свидание с родными, и он просит маму приехать вместе с малышами и Викой — то есть со мной. Для мамы, а особенно для меня, это было неожиданностью. Но мы поехали.
Передача мамой была собрана очень скромная — денег был дефицит.
Вот тут я увидела отчима улыбающимся, и малышей он брал на руки и обнимал. Илуньке было в ту пору четыре года, а Алику — три. Но вот для меня это приглашение останется загадкой до конца жизни.
Вечером после девяти всем маленьким детям полагается спать. Но не такое детство было у Вики. В свои неполные пять лет она ходила с мамой и отчимом по вечерним кинотеатрам, театрам и магазинам.
Очень ей нравился магазин «Фрукты. Вино», а проще «Подвальчик», на углу Московского проспекта и Слесарного переулка. Спустившись вслед за взрослыми по пяти ступенькам вниз, она попадала в необыкновенный мир запахов и фруктово-ягодных натюрмортов.
В первом большом зале, с трех сторон у стен, за прилавками высились ряды пирамид из аккуратных ящиков, уложенных наклонно друг над другом и открытых для обозрения посетителей. То тут, то там, лежа в желто-розовой стружке, смеялись красными бочками рождественские яблоки — пронзительно пахла антоновка, соревнуясь с запахом мандаринов и апельсинов.
Мандарины и апельсины, как кокетливые барышни в чепчиках, выглядывали из гофрированных, кружевных белых бумажных розеток. Кислые желтые лимоны педантично дулись на своих солнечных соседей. Они лежали почему-то в ядовито-зеленых стружках. Апельсины над ними смеялись!
В стенах над ящиками были вделаны зеркала, и все это апельсинно-яблочное великолепие пересмеивалось со своим отражением. Между ящиками, полными яблок, апельсинов и лимонов, на полках высились горки сушеных груш, слив, вишен, урюка, айвы и других фруктов и ягод. И весь этот фруктово-ягодный праздник венчали ананасы. Они, как иноземные падишахи из сказок, увенчанные зелеными султанами листьев, важно восседали на горках фруктов. Груши распростерлись ниц перед этим великолепием — они были восхищены такими «иностранцами».
Другие «иностранцы» — бананы — вяло скрючились тут же. Гранды-гранаты краснели: «Стыд, стыд!» — вся кровь прилила у них к кожице и готова была брызнуть от негодования: «Какой стыд — терять свое достоинство!» Но нет: они — гранды! Они умеют быть гордыми!
Вика заходила в этот мир с замиранием сердца: «Какие запахи! Как тут весело и светло!» — думала она. Все смеется, шутит и подмигивает Вике: «Побудь еще с нами! Не уходи!» А ей и впрямь ну никак не хочется уходить от таких чудесных гостеприимных «хозяев». Ей кажется, что все эти краски и запахи сейчас — вот сейчас! — превратятся в чудесную музыку и картины садов, леса, солнца, лугов, речек, птиц и неба — голубого чистого неба с ласковым ветерком, — которые она помнит с лета: она ездила с мамой за город. Ах, как не хотелось уходить ей отсюда, но… но взрослые, сделав кое-какие покупки, двигались дальше. А дальше был второй зал. Он Вике не так уж и нравился: там было сумрачнее и скучнее, хотя тоже интересно.
Во втором зале важно возлежали на боках огромные пузатые бочки. Дальше — поменьше, а на подставках и того меньше. В донцах бочек сверкали медные краники. Тут тоже были запахи, но совсем другие: пахло здесь вином. Запахи разные: и приятные, мягкие, как запахи цветов, и неприятные — кислые.
В зале было строже, прохладнее и тише. Как будто бочкам нужно было здесь создать условия для сна. И эти толстухи спали: им лень было двигаться. Как будто эти купчихи специально ушли от беспокойного народа из первого зала.
В углу, у одной из ярко освещенных стен, на стеклянных полках, в этом меланхоличном зале стояли, словно солдаты в строю, бутылки. И, как солдаты разных родов войск — формой, они отличались разнообразнейшими этикетками.
