Шампанское высилось во главе всего бутылочного войска. Пузатые и стройные, высокие и низкие, светлые и темные, цилиндрические и квадратные бутылки хвастались друг перед другом и перед гостями-посетителями своими мундирами-наклейками и киверами-пробками. Пробки цветом были белые, синие, голубые, розовые, малиновые, золотистые, серебристые… А какие были фасоны пробок! (Они были фарфоровые, так называемый «бисквит»). Здесь вовсю буйствовала фантазия. Были пробки-рожи: рожа пьяницы с красным носом; позеленевшего пьяницы — с сизым носом; пьяницы — румяного весельчака; пьяницы с желчным лицом, в дырявой шляпе; рожа подвыпившего вислоусого запорожца; чиновника в канотье; бродяги; злая рожа бабы-яги; лицо сытой, улыбчивой купчихи в чепчике с кружевами; дамы в шляпе, и просто поросячья рожа с розовым пятачком. Тут был целый музей, редкостный музей пробок и бутылок.
Вика успевала рассмотреть, налюбоваться, насладиться этим миром за 15–20 минут, пока родители делали какую-нибудь покупку. Нехотя она уходила из этого погребка в мир темных, холодных, порой грязных улиц. Взрослые шагали быстро и совсем не замечали, что ей тоскливо, неуютно на этих серых, неметеных тротуарах, булыжных мостовых, среди черных, мрачных домов и их черных окон. А если где окна и светились, то свет из них лился тускло, как слезы сироты: не грел, а нагонял тоску и скуку.
Скучно было Вике идти домой по темным улицам. Все дома были ей уже знакомы, все трещины на асфальте тротуаров (если не было снега и грязи) она много раз считала-пересчитала (до семи). При ходьбе старалась на трещины не наступать — это она себе такую игру придумала, чтобы не скучно было идти. А вот через булыжную мостовую ей надо было переходить, не прыгая: чего доброго, какому-нибудь булыжнику не понравится, что его пинают, он повернется, и тогда Вика шлепнется и ушибет коленки, локти, а то и нос. Когда Вика шлепается носом, она даже слышит, как ее нос и булыжник между собой переругиваются, сваливая друг на друга вину…
Викины глаза уже спят, и Вика не знает, что ее подхватывает мама и несет домой, спит и не слышит, что дома ее укладывают в постель. Спит Вика.
1932 год. Теплый летний вечер выходного дня. (В те годы были «шестидневки»: пять дней рабочих — шестой выходной).
Улица Сумская в Харькове — фешенебельный район города. Тут же, в центре города, вход в Сад Профсоюзов. Располагается сад между Сумской и Университетской Горкой. На этом высоком месте в давние времена был Кремль города. Сад Профсоюзов только недавно открылся. По вечерам из сада льются звуки духового оркестра. Исполняется классическая и танцевальная музыка.
Я, мама, отчим гуляем по Сумской. В те годы в Харькове это было модно. По тротуарам фланировали харьковчане, особенно большие еврейские семьи.
Но у меня с той поры с Сумской улицей связано самое сильное впечатление, потому что я любила останавливаться у пятиэтажного жилого дома в стиле модерн. Массивная резная дверь главного подъезда была остеклена рисунчатым матовым стеклом, как будто Дед Мороз оставил рисунок на память о себе. К тому же снаружи стекло было защищено ажурной кованой решеткой. Я любовалась дверью: мне хотелось открыть ее, войти в подъезд и узнать, кто и как в этом красивом доме живет. Мама и отчим не подозревали, что я любуюсь дверью, так как мама смотрела не на дверь, а на витринку, висевшую справа от двери. Я тоже любовалась витринкой, но быстро уставала смотреть на нее — надо было задирать голову вверх.
Витринка вечером подсвечивалась слабо светящейся лампочкой Яблочкова. Свет был тусклый, а внутри были выставлены миниатюрные предметы дамского туалета (в ту пору тонкий шелковый трикотаж еще не употреблялся на белье); блузки батистовые и шифоновые, вышитые мельчайшим крестиком; комбинации, отделанные вологодскими кружевами; нижние юбки; а некоторые изделия были отделаны «строчкой» — то есть «филейной работой»; были также миниатюрные бюстгальтеры и панталончики в кружевах.
Изделия часто менялись. Народ восхищался ими. А мне, когда я смотрела на это изящество, всегда хотелось одеть своих кукол в такие же красивые наряды. Ох, как это было красиво!
Витринка эта была не просто развлечением для публики, а своеобразной рекламой изделий, которые выполняли две сестры-монашки.
В те годы монастыри и церкви были закрыты, и многие разорены. Монастырский и церковный люд переселялся в жилые дома и на житье-бытье зарабатывал, кто чем умел.
Для меня же это рукоделие, как я теперь понимаю, вылилось в собственное стремление рукодельничать — изящно, красиво; оно воспитывало мой вкус.
Вкус вкусом, а вот такой выход на Сумскую для меня оборачивался очередной проказой дома.
