По какому поводу дали девочке имя Эра? Мама у нее работала на фабрике «Вышивальщица»: женщина среднего роста, внешне ничем не примечательная. А вот отец, кажется, работал где-то инженером. Летом он ходил в светло-сером костюме, рубашка всегда белая, всегда был при галстуке (а это по тем временам была весьма дорогая вещь), обувь светлая, добротная, на голове светлая полотняная фуражка или тюбетейка. У Эры был брат, года на четыре постарше ее, звали его Георгием, по-домашнему — Жорка, Жоржик, Жека. А имя Эра — видимо, было данью тому времени, когда появилось множество Октябрин, Виленов, Кимов.
За зимой — весна, а там и лето 1935 года. Мы все подросли. Дом бывшей дворянки давно превратился в жилищный кооператив. В летнее время двор гудел от ребячьего шума — ведь в доме проживало около пятидесяти детей. Особенно в осенние или весенние дни, когда начинался или заканчивался учебный год в школах.
Что творилось в нашем дворе, когда затевались игры в «жмурки», «знамя», «круговой волейбол»! Старшие в играх не отгоняли мелюзгу: ведь это была «масса» для игры. Что за чудо был наш дом для пряток! Все наши чердаки, подвалы, галерейные переходы, забитые двери, окна, подъездные лестницы, все темные закоулки были задействованы для игр. Взрослые сердились на нас, прогоняли, но мы, как тараканы, лезли во все щели и подвалы. Наш дом был такой интересный! Казалось, что он сам по себе живой, добрый, загадочный. Хотелось узнать — куда же ведет каждая заколоченная дверь?
Эрка в летнее время собирала нас — мелюзгу — к себе в гости, кормила леденцами, рассказывала сказки, разные истории. Она зашторивала окна, закрывала в светлую, солнечную комнату с огромной коллекцией кактусов дверь, и начиналась бесконечная сказка про «черную-черную комнату» с «черной-черной кошкой» и ведьмой… пока не раздавался визг малышей. Тогда она раздергивала шторы, открывала дверь в комнату, и начинался уже визг от радости, что все кончилось.
Эра любила малышей. В школе она была общественницей, пионервожатой в классе. Училась она хорошо, занималась спортом, была награждена путевкой в пионерлагерь «Артек».
Мы растем, набираемся ума, хотя иногда все с той же Эркой забираемся на чердаки и через слуховые окна с птичьего полета любуемся нашими окрестными улицами, а за улицей Соляниковской, сквозь заросли зелени, — рекой Харьков.
Наш дворовый мир расширялся понемногу, постепенно. Года за три до войны самый большой подвал под бывшими главным и гостиничным домами арендовал какой-то овощной кооператив. В августе начинался завоз овощей на зиму. Для детворы нашего дома наступали необыкновенные дни: как воробьи-воришки, мы тащили капусту, огурцы, помидоры, ели тут же, немытыми, и кое-кто потом маялся животом. Подвал был глубокий, огромный, темный (в войну он нам послужит бомбоубежищем).
У меня появились сестренка и братишка. С Эрой я стала встречаться реже, но как-то, уже приехав из «Артека», она позвала меня к себе, рассказывала много про «Артек» и подарила мне свою фотографию: она сидит за письменным столом, фото в профиль, у нее модная по тому времени стрижка «под мальчика». В руке у нее деревянная ручка с пером № 86. Она как-то повзрослела. На ней цветастая легкая безрукавка; вообще, мать одевала ее и красиво, и скромно в то же время.
По крышам и подвалам мы с Эрой уже не лазаем: все закоулки нам уже известны, да и выросли, чтобы лазить по вековечной пыли. И тут… война!
Эра с мамой не эвакуировались: у них не было литеры. Общение соседей почти прекратилось: кое-кто ведь и с радостью встретил врага. Как узнать, кто теперь тебе друг, а кто враг? Но наступили теплые дни, и забота о добыче воды и еды невольно заставляла знакомиться соседей: старых и новых — погорельцев. Как Эра с мамой пережили зиму, никто не знал.
И все же сначала поползли слухи, а потом стали замечать, что на второй этаж дома, где жила Эра, стал приходить юноша лет восемнадцати. Он, как и Эра, если бы не было войны, оканчивал бы десятый класс. Каким бы ни было тяжелым время оккупации, народ, как мог, выживал — жил! — и мечтал учиться. Соседи узнали и то, что он — внук какого-то харьковского дворянина, зовут его Игорь. Отца Игоря видели чаще возле харьковской городской управы. По возрасту, Игорь подлежал отправке на работу в «Великую Германию». Очевидно, поэтому его отец и обивал пороги городской управы, чтобы как-то отсрочить отправку сына на чужбину.
