Прошли слухи, что кто-то надоумил Игоря выпить какое-то снадобье из табака и еще чего-то — де появится температура, мокрота, и врачи освободят его от повесток в Германию как туберкулезника. Но это снадобье для Игоря оказалось роковым: он действительно заболел туберкулезом. Начал кашлять кровью, и уже никакое лечение не могло остановить развивающуюся болезнь. Игорь умирал. Его сестренка, лет десяти, несколько раз приходила к Эре, передавала, что Игорь зовет ее повидаться… Эра так ни разу и не навестила его. Игорь звал — она отказывалась идти; просил, умолял попрощаться с ним — он знал, что умирает… Так и умер с ее именем на губах. На похороны Эра тоже не пошла. То ли она боялась заразиться, то ли боялась выходить на улицу. Так «избавился» Игорь от каторги в Германии — ни дед, ни отец ему не помогли.
Как-то в то же лето 1942 года Эра позвала меня к себе. Мама ее прибаливала и лежала на диване в первой проходной комнате — там было теплее от печки. Эра завела меня во вторую, светлую, комнату, которую они не утепляли. На письменном столе стояли две большие фотографии в рамках. Они были цветные. В ту пору в СССР не было еще цветных фотографий. Обе фотографии — одно лицо: поворот головы в фас, рот, нос, губы, золотистые волосы до плеч, и на голове красная шляпа с большими полями.
Эра, с любопытством поглядывая на меня, спросила: «Нравится?» — «Да, нравится. Но почему две? Знаешь, я, кажется, такой же плакат видела, очень большой, у рынка на Благовещенской». Эрка заулыбалась: «Вика, приглядись лучше: в левой рамке вставлена обложка журнала с портретом артистки Марики-Эрики Рок, а в правой рамке портрет мой. Это фото сделал мой знакомый Вилли. Он и шляпу где-то раздобыл, наверное, в каком-нибудь театре. Он же и фотографировал. Знаешь, он сейчас получил отпуск и уехал домой, в Венгрию, к родителям, повез мой портрет. Он хочет на мне жениться, мечтает получить благословение у родителей, он католик. А мне пока оставил вот это обручальное серебряное колечко».
Эра после смерти Игоря почти не выходила из квартиры. Да и до этого было опасно бывать на улицах — облавы бывали внезапными. Как Эрка избавлялась от поездок в Германию, я не знала и не интересовалась — своего горя хватало.
Зачем Эрка мне показала два портрета, почему рассказала об обручении? И все же до чего Эрка была похожа на Эрику Рок!
Наступил 1943 год. Бои уже на подступах к Харькову. Но мы пока сидим под уцелевшими крышами в самом древнем центре города. Нас пока пуля-бомба минуют.
16 февраля войска Воронежского фронта под руководством генерала Н.Ф. Ватутина освобождают Харьков, но на другой день оставляют его в результате контрудара немецко-фашистских войск.
Первое освобождение города обернулось катастрофой. Снова враг в городе, снова пожары, гибель людей с обеих сторон. Как жила Эра с мамой — я не знала. Все голодали и, как говорится, под Богом ходили.
Харьков немцами был укреплен основательно и насыщен войсками.
При встрече во дворе Эра снова зазывает меня, угощает какой-то миниатюрной конфеткой и показывает подарки, которые привез ей Вилли: розовую кружевную кофточку, белые туфельки и семейную фотографию, а от сестренки — какую-то безделушку. Она мне сообщает, что дала согласие на свадьбу. Теперь Вилли чаще навещает ее. С его появлением в доме с питанием, естественно, стало получше. Наши соседушки-бабоньки на Эрку косятся: «Отец и брат на фронте, а она тут шашни завела с немцем». Вилли был офицером пехоты и носил немецкое обмундирование. Он был рослым, стройным, светлым шатеном. Во двор он входил без ординарца. В руках всегда портфель — съестные припасы для Эрки и ее мамы.
Харьков напичкан оккупационными войсками, и мы даже не подозреваем, что 5 августа 1943 года наша страна салютовала освобождению города Орла войсками Брянского фронта при содействии войск Западного и Центрального фронтов, а 5 августа войска Степного и Воронежского фронтов освободили город Белгород.
…Вилли резко остановил свой мотоцикл с коляской у наших ворот, сам влетел во двор через калитку. Ударом автомата сбил навесной замок с ворот, в открытые ворота вкатил мотоцикл с коляской.
Во дворе стояли Клава и Анна Ходоревы, пришедшие недавно из своей деревни, где они напрасно искали своих сыновей-малолеток, десяти и двенадцати лет, ушедших еще зимой на обмен вещей на что-нибудь съестное. Мальчишки исчезли навсегда. Тут же с ними беседовала старуха-армянка — погорелица, мальчиков она помнила. Мы с Таней остановились у крыльца. Все видели, как Вилли — Эркин ухажер — влетел по ступенькам, стуча подкованными сапогами. В тишине знойного дня был слышен и стук в дверь. Тишина… И вдруг эту тишину взорвал возмущенный крик Вилли: «Эррика! Во, вохин?»
Он посмотрел на нас. Мы все молча пожали плечами: «Откуда нам знать, где твоя Эррика?» Хорошо, что ему не вздумалось тут же отомстить нам — дать по нам очередь из автомата. А ведь мог бы.
Пожилая армянка, выступив вперед, жестами объяснила ему, что еще утром Эру увел какой-то пожилой мужчина.
