Июль — август 1941 года. Страна жила войной: думы, мысли, разговоры были только о вестях с фронтов. Уже в августе город стал каким-то заброшенным, хмурым. Песок на давно не метенных улицах, площадях, взметался жарким ветром, забивался в нос, глаза, рот. Дежурство народных дружин у жилых домов, учреждений начало нарушаться: большая часть населения эвакуировалась с заводами, институтами, учреждениями на Восток.
Воздушные налеты на Харьков начались с 3 сентября: первая бомба упала в центре города — на особняк на Московской улице. Учеба в школе закончилась 7 сентября. С этого времени на дежурствах стали появляться и подростки. Бомбежки города преследовали и психологическую цель: налеты велись методично, через одинаковые промежутки времени, и должны были подчеркивать неотвратимость беды. Вначале это действовало угнетающе на сознание, но потом человек настолько уставал от напряжения, что чувства притуплялись — это срабатывала защитная реакция организма. При ночных бомбежках не хотелось бежать в бомбоубежище, а хотелось лечь в постель, раздевшись, и спать, спать, спать.
Августовские ночи в Харькове темные, с россыпью мириад сверкающих звезд на черном бархате неба. Война внесла свои коррективы: кинжальные лезвия прожекторов разрезали небо на куски, внезапно вспыхивая вслед за прерывистым гулом вражеских самолетов. Вспыхивали взрывы бомб, сброшенных врагом. Город все больше охватывало кольцо пожаров и все чаще на темном небе отражались его зарева. Бои шли на подступах к городу.
К нам стал приходить отчим. Как-то принес он банку патоки — черной, горькой, с привкусом апельсиновой корки. Я слышала, как он говорит: «Лида, немцы взяли Ахтырку, взяли уже много населенных пунктов в Донбассе». Потом он принес пол-литра томатной пасты (что очень нам помогло на первых порах в оккупации).
Бомбежки были уже ежедневными и частыми. Обстановка становилась все тревожнее и тревожнее.
В конце сентября отчим пришел с литерами на эвакуацию семьи: бывшей жены — Артеменко-Освятинской Лидии Акимовны, дочери — Артеменко Виктории Антоновны, дочери — Освятинской Людмилы Николаевны, сына — Освятинского Александра Николаевича. Мама начала собираться: стирала, что нужно, зашивала в мешки. Паковала кое-какую утварь. Почти все было готово к отъезду. И вдруг она заявляет, что никуда не уедет, потому что в Харькове остается ее сестра Женька с дочерью, да и Ила с Аликом в это время сильно заболели — простыли.
Основной причины, почему мама решила остаться, я так и не знаю, но, видимо, причина была более серьезная: то, что бывший муж Н.Н. Освятинский оставался в Харькове как партизан-подпольщик, хорошо владеющий немецким языком. Хотя жили они, постоянно ссорясь между собой, друг друга они, видимо, любили.
Так мы остались в оккупации.
А обстановка в Харькове все больше ухудшалась. Улицы пустели, бомбы свистели чаще, снаряды разрушали дома. Ночью над городом небо полыхало заревом пожарищ.
Холод и голод начинали давать о себе знать. Запаса продуктов у нас не было и на неделю. Хорошо, что у мамы была привычка закупать соль в большом количестве — чтобы при пересыпании в бочонок ненароком не просыпать. По ее приметам, «вот тогда бывают неприятности и могут вспыхнуть ссоры между близкими людьми». Поэтому у нас в доме была дефицитная соль (хватило ее надолго) и горчица, да чудом осталось несколько свечек от новогодних праздников.
Не сумевшие эвакуироваться, оставшиеся жильцы нашего двора решили закрыть на замок ворота и калитку. И дом затих, затаился. В окно, выходящее на улицу, было видно, что она безлюдна и ветер гоняет по ней какие-то бумаги — это были документы и деньги. Видно, машину, везшую документы и деньги, разворотило снарядом, и это добро теперь гонял по мостовой ветер. Не было и людей, которые бы осмелились собрать их. Было пусто и страшно.
Наступила тишь. Затихли вдруг бомбежки города, артобстрелы. Тихо и тревожно. Где наши? Почему тихо?
После 20 октября 1941 года холод начался ужасный. В былые годы в это время на деревьях еще оставалась кое-где листва. А тут уже на стеклах окон оседал пар.
Мама берегла топливо — уголь и дрова: их было мало — остаток от прошлой зимы. Уголь из Донбасса перестал поступать: дороги были забиты войсками и оружием. Так и не купила мама ни угля, ни дров на предстоящую зиму.
Радио уже давно замолкло. В доме — мертвая тишина. Малыши — Алик и Ила — притихли. И они понимали, что кругом — что-то тяжелое и тревожное. Мы все больше спали и не торопились вставать. Но когда мама растопит печку и согреет хоть немного кипятка, она заставляет всех нас помыть руки имеющейся в бачке водой. Успели хоть в бачок-выварку (для кипячения белья) набрать последнюю воду из крана.
Идти на реку бесполезно. В реке плавают трупы людей и лошадей. Мы почти не умываемся — бережем воду. Хорошо, что мама смекнула набрать воды в выварку и в два ведра, и тетю Женю заставила не реветь по ушедшему на фронт дяде Пете, а двигаться, чтобы тоже набрать воды.
