Ничего не хочется делать. Есть хочется, все больше думается о еде. Вставать не хочется. В комнатах очень тихо. Мама с малышами в спальне, а я — в столовой на диване. От угла, где этажерка с книгами и учебниками, особенно тянет холодом — этот угол вечно до потолка сырой. Он сыреет с тех пор, как заложили окно кирпичом и снаружи пристроили бетонную лестницу на второй этаж. Рядом, в сараях, забил ключ, его забетонировали, он разлился под землей, и стена и угол стали сыреть.
Холодно — жуть. Начал мучить кашель. Есть хочется и спать, спать, спать…
Из подвалов полезли мыши. Мама попросила тетю Женю дать нам на ночь Кисаню — их трехцветную любимицу-кошку.
Как же мы все были расстроены, когда Кисаня пропала, а через два дня мы нашли ее мертвой в диване. Она лежала рядом с недоеденной мышью. Голод одолел не только нас, но и кошку — она ведь тоже голодала. Тете Жене нечем было кормить Кисаню. А тут она, видно, объелась. Но мы не сразу это поняли.
Мама и тетя Женя молчали, а Светланка все грехи за смерть кошки возложила на нас. Как же горько она плакала! Да и мы не сдерживались.
Кисаню похоронили — закопали в погребе: там пол был песчаный, а во дворе земля была уже промерзшая.
…Никогда мне не забыть той сцены, когда провожали на фронт дядю Петю — мужа тети Жени и отца Светланки. Он был возраста запаса. Но война забирала на фронт всех, кроме стариков.
Какая же грустная была картина, когда я вошла в комнату тети Жени! Дядя Петя обнимал и жену, и дочь — обеих сразу. Стояли они уже у двери. А на углу обеденного стола сидела Кисаня, и у нее из глаз лились крупные горошины слез. Это было так необычно и неожиданно, что все перестали плакать и молча смотрели на Кисаню. Дядя Петя поцеловал в мордочку и ее. Как же она любила лежать у него на шее, свесив лапы, хвост и голову по обе стороны, по плечам! А спала она на груди у горла Светланки, и согнать ее было невозможно — грела ее своим теплом.
Вот так война забрала и Кисаню. Не съели ее от голода, как других кошек и собак, но она погибла, объевшись с голодухи. Никто не слышал ее стонов — ни единого звука. А ведь я спала на том диване…
На бомбежки, вой и взрывы снарядов, летящих над головами, у меня уже нет реакции страха, а только какая-то тупость чувств.
Не хотелось верить в то, что кругом творится что-то страшное. Хотелось думать, что это сон… Но обычный быт, жизненный уклад нарушен незваным «гостем».
Наш внутренний двор, сплошь вымощенный булыжником, и дома выглядели хмурыми, осиротевшими. Большинство квартир уже пустовало — хозяева эвакуировались. Стекла в окнах уже заменили кое-где фанерой, а чаще на месте стекол зияли темные дыры; галереи были почти без стекол. Эти стекла осколками поблескивали меж булыжников двора. Накапливался мусор: бумаги, окурки, тряпки, брошенные отъезжающими, особенно удручали, убивали морально оставшихся, — как будто они виноваты, что у них нет средств и возможностей выехать и бросить свой родной город.
Канализация засорена, распространяется тошнотворный запах. Водопровод бездействовал уже с середины сентября — кое-где был разбомблен, а где и подорван отходящими частями наших — чтобы не достался врагу. Я и мама успели набрать воды во все домашние емкости, даже в оцинкованную жестяную выварку, забыв о брезгливости: ведь в ней всегда кипятили белье, чтобы отбелить.
А сейчас во дворе леденящий душу октябрь. Вода в доме убывает — на еду еще есть, а умыться — осталось в выварке на дне.
Нужна вода. Соседи по двору разведали дорогу на речку Харьков. Это близко: в конце Подольского переулка. Люди черпают воду из реки с остова изуродованного взрывами деревянного моста ведрами, привязанными к веревке. Набирали воду, хотя в ней бывали и трупы.
Не помню, кто из них — мама или тетя Женя — ходил на речку первым, а может, они и не ходили — взрослые избегали выходить на улицы. А вода нужна. Нас, меня и Лану, собирают по воду. Пальтишко у меня ветром подбито, я из него выросла; были ли у меня рейтузы — не помню. Валенок я никогда не носила — было не принято. Резиново-матерчатые ботики набиваем бумагой — делаем стельки; тонкие носочки поверх хлопчатобумажных чулок и ступни тоже оборачиваем бумагой, благо в кладовке на галерее есть старые книги — раньше мама брала их на растопку печки (это были пятикопеечные приложения к журналу «Нива» конца XIX века).
Я и Светланка выходим на улицу. Улица пустынна. Ледяной ветер колкими редкими снежинками больно бьет в лицо, холод забирается под одежду. Вихри гоняют туда-сюда, завивают по улице — раньше всегда чистой и ухоженной — массу документов, бумаг денег. Странно, но деньги никто не берет. Боятся? Думаю, что с наступлением глубоких сумерек их кто-нибудь подобрал. А мы — две дуры — и не подумали, что деньги пригодились бы потом, вернее, побоялись их взять.
Дальше по Кузнечной, ближе к электростанции, валялась перевернутая полуторка. Куда делись шофер, люди из машины? Не оттуда ли деньги и документы? Шофер, сопровождающие ценный груз — ранены, убиты? Улица пуста.
Это было 22 октября.
