Пришли мы на реку, а там только одна старая женщина. Она показала, как черпать воду из реки ведром с веревкой. Помогла одно ведро зачерпнуть и вытянуть. Посоветовала нам, девчонкам, не набирать по полному ведру и скорее уходить домой — снаряды кругом рвутся, осколки летят. Мы послушались ее и собрались скорее домой. Было страшно. Женщина куда-то быстро исчезла. Пока шли домой, мы никого не встретили. Какая-то странная тишина стояла кругом. Тишина перед бурей? Так ведь буря уже была! Бомбежки, обстрелы, пожары, которые никто не тушил. Город пустел, замирал. Умирал?..
Жил, но затаился.
Враг вошел в город 24 октября 1941 года.
Радио. «Музыкальный киоск». Вели Муханов, Отрывок из второй симфонии.
Слушала, и вдруг пронзило воспоминание… Я помню его и никогда не забуду то лицо! Лицо красноармейца: любовь и забота, растерянность и решительность — все вместе.
Кто он был — тот солдат 1941 года: туркмен, казах, таджик, татарин, башкир? Никто в те минуты тогда не думал уточнять. И вообще не интересовались люди, кто ты по национальности.
Был бой. Наши части с тяжелыми уличными боями оставляли Харьков. Последние дни октября. В центре города текла еще не скованная морозом речушка Лопань, и там, где впадала в нее меньшая сестренка — Харьков, были небольшие мосты — незаметные в мирные времена. Вдруг эти мосты стали чуть ли не стратегическими точками. Дни и ночи шли бои на улицах — немцы брали город в кольцо. На восточном, низком левом берегу Лопани были уже немцы. Мосты были взорваны. Наши отбивались с правого, отходили к центру и на северо-запад по улицам Сумской и Пушкинской, к нагорному району.
Жители нашего дома — старики, женщины, дети — сидели в подвале двухэтажного кирпичного дома, оборудованном под бомбоубежище. Потолок в нем был укреплен стойками из тонкого кругляка. Бомбоубежище имело два выхода: один — на Соляниковскую улицу, параллельную речке Лопани, другой — во двор дома, на улицу Кузнечную, ближе к центральным площадям.
В подвале было тихо. Кое-где мерцал огонек свечечки. Холод, сырость, жуть. Бой наверху придавил своим грохотом всех, даже детишки притихли — не плакали. Вдруг дверь в подвал со стороны улицы Соляниковской отворилась. В подвал вползли двое — красноармеец и командир. Это потом, за несколько секунд их пребывания в подвале, все узнали, кто есть кто. Командир был тяжело ранен: перевязаны голова и грудь. Кровь просачивалась сквозь бинты. Он стонал. Красноармеец приговаривал: «Дорогой мой, потерпи, потерпи, дорогой. Сейчас доберемся до своих. Сейчас». На плохом русском он говорил с командиром, почти тащил его на себе.
Кто-то бросился помогать. Командир стонал, просил пить. Дали напиться, кто-то бинтом еще обновил повязку на его голове.
На раненом не было гимнастерки. Нижняя рубашка разорвана, бок перебинтован, кровь сочилась.
Красноармеец с трудом объяснил, что им нужно выйти через другой ход, добраться до своих: очевидно, на Соляниковской были уже немцы. Двое (или трое?) жителей-стариков повели к выходу и через двор к запертой наглухо калитке в деревянных воротах, к выходу на Кузнечную. В подвале стояла мертвая тишь. Наверху вдруг тоже образовалось затишье. Было слышно, как отпирали висячий замок на калитке, как прощались старики с нашими бойцами, как благодарил красноармеец за помощь и обещал, что они скоро вернутся.
Вот уже отмечаем сорок восьмую годовщину Победы, а у меня все стоит перед глазами эта картина, и слышу голос, добрый и сердечный: «Патэрпи, дарагой, патэрпи, командыр».
Командир по наружности походил то ли на русского, то ли на белоруса, а красноармеец плохо владел русским языком.
Кто он? Кто они были оба? Где они? Живы ли? Или попали в плен?
Ах, Вели Муханов, Вели Муханов! Спасибо тебе за то, что ты не даешь забвению затуманить людское горе и музыкой очищаешь наши души.
Поколения должны знать, как отстаивали свободу Родины своей жизнью ее сыны: таджик и русский, казах и украинец, белорус и литовец, татарин и узбек, бурят, латыш, грузин, армянин и туркмен, азербайджанец и эстонец, мариец, мордвин, чуваш и другие — да разве перечислить все национальности нашего государства. Только так, плечо к плечу, все народы спасали свою Родину от фашизма.
Теперь, через десятки лет, я вспоминаю тот ужас. Вряд ли спаслись те двое, командир и красноармеец. Уж слишком тяжелыми были раны командира. Немцы рядом. В подвале старики, женщины, детишки; врача нет.
Минуты решали — жизнь или смерть. Сколько же тогда попало наших в плен?! Безымянных? Может, если бы не народ в подвале, они тут и спрятались бы. Но раны командира? Опять нет выхода. Чьи они были сыновья, мужья, братья, отцы, эти двое? Чьи? Кто их ждал и помнит до сих пор? Где и у кого их фотографии довоенных лет? Кто бы они ни были, я буду чтить память о защитниках Отечества.
