Вера не была очень активной в классе, но считалась первой отличницей среди девчонок, наравне с Борькой Бабиным. Верочка была в центре внимания у мальчишек, но вздыхали они по ней молча, не выдавая себя. Никогда ей не пакостили, как иным девчонкам. Одета Верочка была всегда очень красиво: всегда во что-то светлое, яркие бантики, шелковый пионерский галстук (по тем временам — очень большое богатство), всегда идеально выглажен, кончики ее галстука мальчишки никогда не мусолили. Вера не дружила с рослыми и видными одноклассницами, выделяющимися своим поведением и хорошей учебой, — Лилей Бродской, Ромой Радзимовской, Галей Риссенберг. Вера чаще общалась с тихими, очень скромными девчушками — Лидочкой Животковой, Люсей Пушкаренко, Клавой Колесниковой. Девочки эти не блистали в учебе, но были скромны и доброжелательны.
Во время оккупации я случайно встретила Веру после первых бомбежек города. Учеба наша прекратилась уже 7 сентября. И она сама зазвала меня к себе домой. До этого у Веры никто из одноклассников не бывал, она сама мне сказала. Верин дом до революции был доходным домом с «номерами». Комната, где жила Вера с мамой и дедушкой — отцом матери, была светлой и просторной. В ней было очень мало вещей — только самые необходимые. Середину комнаты занимала широченная кровать. Спинки ее из металлических прутьев, загнутых завитушками, были выкрашены в светло-розовый цвет. Постельное белье сияло чистотой.
Главной достопримечательностью в квартире был Верин дедушка — кругленький, пухленький, с совершенно седой, кучерявой, воздушной шевелюрой. «Дедушка глухой и уже плохо понимает окружающее», — пояснила мне Вера. Этот безобидный «одуванчик» сидел в кресле-качалке из темного дерева очень красивой работы. Вера рассказала, что дедушка был профессором, преподавал в университете. Мама ее тоже получила университетское образование, а сейчас работает в библиотеке.
Побывав у Веры во второй раз, я узнала, что Вера не русская — ее отец венгр. Позже, встретив Люсю Пушкаренко (которая с гордостью тоже призналась мне, что она вовсе не Люся Пушкаренко, а Люция Пушкаревич, и предки ее, кажется, были дворянами), я узнала кое-что из биографии Верочки.
Отец Веры был венгерским коммунистом, он бежал из Венгрии в СССР. В 1937 году его арестовали. Вере тогда было десять лет. Дедушку и маму после этого выгнали с работы. Конфисковали имущество. Тогда дедушку и парализовало. С тех пор они жили одиноко, ни с кем не общаясь.
Когда немцы оккупировали Харьков, в числе их частей были и мадьярские — венгерские.
В оккупацию Вера и ее мама сильно голодали. Дедушка скоро умер, и Верина мама решила уехать в Венгрию — разыскать родню мужа, Вериного отца.
О судьбе Веры Пасечник — красивой, обаятельной, умной девочки — в школе никто не знал, кроме учителей.
Заканчивались последние жаркие майские денечки 1941 года. Отцветала сирень. В школах проходили последние уроки в младших классах, а в старших начинались экзамены.
В тот час, когда я вышла за калитку, направляясь на школьный экзамен, по противоположному тротуару прогуливалась группа детишек, лет пяти-шести, с женщиной средних лет. Дети шли медленно, попарно взявшись за руки. Я видела их уже не однажды: иногда пар бывало три или четыре, иногда этих ребятишек сопровождали две женщины. Наша дворовая братия давно знала, что это что-то вроде частного детского сада — отголоски дореволюционных времен, где с детишками занимаются учительницы — счетом, чтением, музыкой, пением и рисованием. Режим у них строгий. Они всегда чисто одеты, ходят спокойно, не ссорятся и не кричат.
Среди этих детишек была очень хорошенькая светленькая девочка. Одета она всегда была в очень красивые и дорогие вещи.
Она жила с родителями неподалеку от нашего дома. Их дом стоял на углу Кузнечной и Троицкого переулка. Выход из дома на Кузнечную — через арочный проезд с чудесными ажурными коваными воротами и калиточкой. На Троицкий был парадный выход с навесом на ажурных кованых консолях. На углу дома красовался эркер в виде башенки, и венчал его металлический флюгер в виде петуха.
Отец у девчушки был солидный мужчина с брюшком, еврей, а мать — лет 30–35, молодящаяся крашеная блондинка с намечающимися в будущем пышными формами, — то ли русская, то ли украинка. Мы, соседствуя домами, все жили мирно.
Так запел народ на мелодию песни «Синий платочек». Все вмиг как-то изменилось: бомбежки, пожары, эвакуация… Город быстро менялся — и люди тоже. Беда, горе: все стало черное, суровое…
И вот враг в городе — с 24 октября 1941 года. Наводит свои порядки и, в первую очередь, издает приказ: сдать в комендатуру полевой жандармерии оружие, радиоприемники, велосипеды, мотоциклы, мединструменты, лекарства и т. п., и т. д. За утаивание — расстрел, или повесят, как партизана.
