Следующий приказ — евреям и полякам собраться в гетто, в бараки на тракторном заводе. (Деревянные бараки чудом уцелели, а завод был разрушен бомбежками и подрывниками).
…Когда уехал отец девочки — никто этого не заметил: все были заняты устройством своего существования в разрушенном городе. Он сбежал, спасаясь, без семьи, бросив их в Харькове на горе. О том, что девочка с матерью остались в городе и оказались в оккупации, в нашем доме узнали случайно. Говорили, что кто-то сообщил немцам, что отец девочки — еврей. Какая же подлая душа решила выслужиться перед врагом и нанесла такой удар женщине с ребенком? Никто так и не узнал тогда, кто же стал доносчиком.
За девочкой и ее матерью пришли их гестапо.
В этот-то час, в этот момент все соседи и сама девочка узнали, что уехавший еврей — не родной ее отец, и что она была взята младенцем из детдома, что и она, и мать — украинки (хорошо, что они не были и русскими).
Девочка, многое уже понимавшая и слышавшая с первых дней войны, как немцы уничтожают евреев и поляков, просто онемела.
Что чувствовала ее мать, хоть и не родная, но растившая и безмерно любившая свою дочь?
Хорошо, что у женщины были сохранены документы на удочерение девочки и не эвакуировались еще свидетели удочерения. Неделю мать боролась за девочку. Сколько же горя хлебнула она, спасая дочку от страшного еврейского гетто и от гибели! И женщина с девчушкой — выжили, выстояли! Выжили и тогда, когда всех одолевал страшный голод и холод. Чудом было то, что у них в доме с довоенных пор не перевелся рыбий жир — детдомовская малышка сначала росла очень слабенькой. Рыбий жир помог им и в эти страшные дни испытаний.
А когда в феврале 1943 года наши войска в первый раз освободили Харьков от фашистской нечисти, женщина с девочкой сразу куда-то уехали — подальше от места страшного предательства. Ах, Родина, Родина, хотя ты и дороже всего на свете, но бываешь ты и мачехой — и доброй, и злой. Нет страшнее того, когда твою Родину топчет вражеский солдатский сапог — и все же с врагом ты лицо в лицо. Но еще страшнее — подлое предательство, удар в спину из-за угла от живущих рядом с тобой.
Это только маленький эпизод из жизни на оккупированной врагом территории в годы Великой Отечественной войны.
Бомбежки Харькова немцы проводили с особой аккуратностью: если второй налет был через 12 минут, то и следующие будут с таким же промежутком. Ритм налетов был рассчитан на взвинчивание психики людей в ожидании беды. Звук моторов немецких самолетов был прерывистый, завывающий, и нервы в ожидании следующего налета натягивались как струны.
Взрослые уже тупели от перенапряжения: начинали относиться к бомбежкам безразлично, но женщины, у которых были дети, да еще старики, прихватив документы, сухари и воду, бежали в бомбоубежище. Мужчины преклонного возраста наравне с молодыми инвалидами (здоровые давно были на фронте) и подростками, которых матери не могли загнать в бомбоубежище, мгновенно оказывались на крышах. Бомбы летели небольшие — осколочные, зажигательные («зажигалки»). Бомбочку, не успевшую вспыхнуть, хватали голыми руками, баграми, лопатами (горящая бомба плавила металл лопаты) и сбрасывали в железные бочки с водой или в ящики с песком. В последние дни перед оккупацией (водопровод в городе был разрушен) воды в городе не было, берегли каждую каплю для питья.
Днем и ночью эвакуировались заводы, фабрики, институты… Число населения уменьшалось с каждым часом. Зачастую жители, не обращая внимания на налеты немецкой авиации, собирали, упаковывали свой самый дорогой, необходимый скарб, который хотели увезти с собой.
Дежурные посты из взрослых на крышах и у ворот дворов, у подъездов домов постепенно редели, и их занимали подростки — нас уже не загоняли спать (сонных поднять с постели бывало очень трудно: только одолеет первый сон — а тут вой самолетов и бомб). Нервы не выдерживали, и наступало отупение, сонливость или бессонница.
Меня, как только начинались вечерние бомбежки, одолевала страшная сонливость. Чтобы быстро вскочить и бежать в подвал дома, мама укладывала нас спать одетыми. Какая же это была каторга (детское восприятие тех дней) — спать одетыми! Но хотелось спать, спать… Сквозь дрему чувствовалось, что от одежды все тело начинает зудеть, по коже пробегали иголки, ноги сводило судорогой от давящей, стягивающей движения одежды, хотелось все с себя содрать и лечь в постель только в одном белье, на простыню, и только под одно одеяло… Ненависть к этому зуду заглушала страх перед бомбежкой. Только бы спать, спать, спать… как раньше, как раньше — до войны… Но сна не было — было только дурманящее сонное отупение: спать… спать… спать. И снова — прерывистый вой сирены, самолетов, бомб!
