Ноябрь 1941 года. Враг в городе. Их новые порядки: сразу же был объявлен комендантский час с 18 часов до шести часов утра. Кто без пропуска — расстрел на месте или повешение, как партизана. Второй приказ: всем евреям ходить только по мостовой, надеть нарукавные повязки с шестиконечной звездой. Через 7-10 дней — третий приказ: всем евреям и полякам собрать необходимые вещи (определенное количество килограммов) и собраться в гетто — в бараках на тракторном заводе.
В нашем дворе дома № 12 по улице Кузнечной из всех евреев не эвакуировалась только семья Мордхалей — они собираются в гетто. А в доме № 8 тоже осталась семья — пара стариков с дочерью — старой девой, Радомышельские. У них не было ни денег, ни золота, ни литер на посадку в поезд. Да и возраст их был уже солидный — старикам по 70 лет, они часто прибаливали и надеялись, что их лихо минует, — они еще при царе приняли христианство, крестились, отказавшись от иудейской веры. Сделали они это ради дочек — чтобы те могли учиться в русской гимназии. Дочери окончили гимназию, младшая вышла замуж, родила сына и еще в августе эвакуировалась с семьей. А старшая не вышла замуж и постоянно жила с родителями.
В день сборов в гетто на улице было сильно морозно и вьюжно. К нам прибежала дочь стариков Доротея. Моя мама с Дорой училась в гимназии в одном классе, они дружили с детства. Дора прибежала без повязки, растерянная, заплаканная: «Лидок, какое горе! Мы ведь крестились, нас даже дразнили “выкрестами”, а тут пришла комендантша и говорит: собирайтесь! Лидок, мама и папа очень больны, у отца ноги почти не ходят, а у мамы голова все болит, а лекарств нет. Даже на базар мне не сходить — продать что-нибудь из вещей. Я один раз была там с повязкой, так один полицай у меня лучшие мамины платья отобрал. Что делать?» — Дора горько плакала, моя мама, утешая ее, тоже заплакала. Дора продолжала: «Лидок, вам, может быть, будет легче, у тебя же бабушка немка была». — «Не знаю, Дора, что нас ждет, не знаю, мне тоже страшно».
Вдруг на пороге появилась укутанная во все, что только можно было на себя надеть, мать Доры — Екатерина Осиповна. Она держала в руках зонт. «Лидочка, голубушка, — начала она, причитая, — ты же знаешь, девочка, — (а маме 38 лет) — что я не могу без зонтика летом, пусть он у тебя побудет до лета: даст бог — все обойдется, как же я буду без него? И еще, Лидочка, деточка, прошу тебя забрать на время — о, бог, только на время — зеркальный шифоньер. В нем зеркало очень дорогое — богемское. Квартиру мы закроем, ценные вещи увезла с собой в эвакуацию Эмма. Шифоньер не увезешь. А вдруг кто-то влезет и повредит зеркало? Прими уж шифоньер. Место у тебя найдется? Это на время. Ведь наши обещают скоро вернуться. Ведь правда?» Приговаривая все это, она крестилась, вспоминая и христианского бога и святых, и еврейского, Иисуса Христа и Авраама.
Мама согласилась взять шифоньер. Не помню, кто его перетаскивал, — может быть, мой отчим с кем-то — он еще иногда приходил тогда. Зонтик тоже остался у нас.
Я помню, что погода была невероятно холодная, с метелью. Мы с мамой вышли на улицу попрощаться с тетей Дорой и старичками.
Вещи были уложены на детские саночки. Екатерина Осиповна все плакала, обнимая нас, и все уговаривала маму поберечь зонтик. О шифоньере она больше не вспоминала.
В последний момент мама отдала им наши единственные тридцать рублей: «Пригодятся!» Расцеловались… и канула в вечность эта троица, уходившая в метель в гетто на тракторный.
После освобождения Харькова младшая дочь Радомышельских Эмма вернулась в город, но уже не в старую квартиру.
И все же кое-что из ценных вещей в Харькове у них оставалось. Эмма никогда не работала — а вот ее муж был то ли юристом, то ли архитектором. У них пропали картины, скульптурные изделия — это мы узнали намного позже, при встрече мамы с их сыном — Гришкой Глузкиным — при неприятнейших, мерзких для мамы обстоятельствах.
Соседи Маньшины с помощью Захара Гужвы и Виктора Фомичева оклеветали отчима, маму, тетю Женю — и молодой Гришка был одурачен, не зная о последнем разговоре мамы при прощании с его тетей Дорой, бабушкой и дедушкой.
В ноябре 1941 года оккупанты издали приказ по городу — сдать в немецкую комендатуру радиоприемники, велосипеды, мотоциклы, фотоаппараты, бормашины и всякую прочую технику. Население реагировало по-разному: кто прятал, рискуя попасть на виселицу, а кто и сдавал, не рискуя судьбами семей, детей. Прятали и партийные и комсомольские билеты — все, что может возбудить гнев врага.
