Я сложила свой шелковый пионерский галстук и зажим для него в картонную коробочку и глубоко закопала в песок в подвале. До войны, когда меня принимали в пионеры, галстук был у меня, как и у большинства одноклассников, сатиновый. Концы сатинового галстука часто скручивались, и его приходилось часто стирать и гладить еще влажным. Но зимой 1939 года неожиданно приехал дядя Миша — летчик, мамин родной брат, и привез мне в подарок шелковый галстук и какой-то серенький камушек с серебристыми вкраплениями, который раздобыл в какой-то геологической экспедиции.
Галстук я тут же повязала: теперь только у двоих в классе были шелковые галстуки. Это было особое богатство! И главное — он был подарен дядей-летчиком! Ведь в ту пору все мальчишки и девчонки мечтали стать летчиками, капитанами дальнего плавания, танкистами, — нас не надо было заставлять учиться.
Энтузиазм взрослых, строивших молодое советское государство, незаметно передавался детям. Если по причине неуспеваемости в учебе кого-либо не принимали сразу же в пионеры — это было для ученика трагедией. Учителя давали возможность таким ученикам «подтянуться» — занимались с ними, часто оставаясь после уроков.
К галстуку было особое, необыкновенное уважение. Если во время игры у кого-нибудь из мальчишек кто-то задевал концы галстука, то тут уже могла вспыхнуть настоящая драка.
Красный галстук символизировал союз трех поколений: широкий угол обозначал старшее поколение — коммунистов, длинные концы у галстука — комсомол и пионерию. Мы галстук не завязывали узлом, а скрепляли зажимом, на котором был изображен горящий костер. Потом это изображение перешло на пионерский значок.
О том, что я спрятала галстук и зажим, знала только мама.
Прошли годы оккупации, а галстука уже нет. Дело в том, что когда наши войска в феврале 1943 года освободили Харьков в первый раз, я сразу же спустилась в подвал. Разрыла место, где был спрятан галстук, но коробочка и галстук уже истлели, а зажим покрылся толстым слоем ржавчины. Отчистить его я не смогла.
Когда в сентябре 1943 года я снова пошла в свою родную школу № 48, в седьмой класс, переросток, потерявший два года без учебы, нас, девчонок, таких в классе было всего шесть. Школа наша оказалась женской. А школа № 95 стала мужской.
Как только в октябре 1941 года немцы оккупировали Харьков, они сразу же ввели комендантский час — с шести часов вечера до шести утра. Народ боялся выходить, затаился. По городу был расклеен приказ полевой жандармерии с перечнем предметов, которые были запрещены для пользования, и с указанием — сдать в жандармерию фотоаппараты, телефоны, радиоприемники, велосипеды, мотоциклы, зубоврачебное оборудование, медицинские инструменты, пишущие машинки, прожекторы и тому подобное. При неповиновении — расстрел. И оккупированный город понес, кто что имел, чтобы поскорее избавиться от вещей. А ведь в городе специально оставались подпольщики, партизаны, кое-что жители и утаивали, но… были и ожидавшие немцев предатели — не сразу их распознавали. В городе оставался и народ, не имевший возможности выехать: старики, больные — без денег и литер на выезд.
Через две недели по городу был развешен приказ: всем евреям надеть на рукав черную повязку с шестиугольной желтой звездой («звездой Давида») и ходить только по мостовой, по тротуару — запрещалось.
Еще через неделю или десять дней евреям и полякам велели собрать вещи (не больше двадцати килограммов на человека) и прибыть в район тракторного завода — в гетто.
Люди боялись выходить из дома. Дома — и не хозяева!
Облавы на рынках, на улицах не давали населению добывать еду, воду. Голод, холод. Исчезли собаки, кошки, птицы, крысы!
В древнем центре города, по нашей улице, в небольших двух- и одноэтажных домах дружно жили украинские, русские, еврейские, татарские, армянские и смешанные семьи. С первыми днями войны, с первыми вестями, что творит враг, занимая наши города и веси, население нашего двора начало таять — эвакуироваться. Уезжали на восток в первую очередь еврейские семьи. Две семьи все же остались — и погибли в гетто. Остались в нашем дворе также наша семья, семья тети, русская семья Носковых и три украинских — из восемнадцати семей. Мужчины — мужья и сыновья — ушли на фронт с первых дней войны, остались только два старика.
