Мы, бывшие одноклассники, встретились с Сережкой Кочанко через сорок шесть лет у него дома, в Харькове. Из тридцати восьми одноклассников за столом сидело тринадцать. Мы уже были дедушками и бабушками, а расстались — подростками! Война разлучила нас, расшвыряла кого куда. Судьбы у всех сложились трудные. А встретились мы как родственники.
У Сережки я прожила неделю вместе с одноклассником Саней Кантором-Хотинком.
В один из вечеров я засиделась с Сережей на кухне. Мы просидели всю ночь. Свое повествование Сережа закончил под утро…
…После первой бомбежки Харькова 3 сентября 1941 года налеты на город начались все чаще. В одну из бомбежек бомба попала в дом Сережи.
Отец Сережки ушел на фронт в первые же дни войны. Оставались дома он и мать. Заводы, фабрики, учреждения эвакуировались спешным порядком. У Сережкиной матери не было литеры на эвакуацию, потому что она работала в швейном ателье.
В ту бомбежку они не пошли в бомбоубежище, сидели за столом. Свист бомбы, грохот рухнувшей стены и потолка — и удар по правому плечу и руке… Сережка часа на два потерял сознание. Очнулся от боли. Плечо было цело, а рука оказалась забинтована. Мать разорвала простыню, чем-то присыпала рваную рану и забинтовала.
Наступили октябрьские холода, в тот год особенно ранние. Квартира заледенела — была разрушена одна стена. Топить ее было бессмысленно. Перебираться в чужие квартиры совесть не позволяла, хотя все меньше людей оставалось в городе. Мать Сережи тяжело заболела, недолго покашляла и уже в начале ноября умерла — в оккупированном к тому времени Харькове.
Сережа — голодный, замерзший, с опухшей болезненной рукой, пошел к двоюродному брату матери. Дядьке и его жене было уже за шестьдесят. Они и раньше-то не очень привечали Сережу, а тут он явился со своими бедами. Дядька загоревал по сестре, а тетка сунула Сереже в руки кое-чего поесть.
Дядька помог Сереже похоронить мать. Обрядили ее в зимнюю одежду, покрыли простыней и на саночках повезли на кладбище. О том, как рыли мерзлую землю, как закопали мать, Сережа и через 45 лет рассказывал со слезами.
Тетка дала ему понять, что он — нежеланный нахлебник. Так Сережа Кочанко остался один-одинешенек в оккупированном Харькове: голодный, в разрушенном ледяном жилье, с загнивающей раной на плече.
Стал он ходить по пустым квартирам. Собирал щепки, доски в разрушенных зданиях и согревался у печек. Но и это не всегда удавалось, так как не было спичек. Однажды он украл коробок спичек на рынке у сытого дядьки.
В поисках пищи он стал приходить к яме для кухонных отходов у здания немецкого госпиталя. Туда же забирались еще пять-шесть мальчишек. Они часто дрались меж собой за отбросы. Старшие отбирали куски у младших. Но главное было — не попасться на глаза немцам, а то расстреляют как партизан.
Как-то их в яме застал повар-немец. Он появился внезапно и закурил. Мальчишки, как ошалелые, повыскакивали из ямы — и наутек. Повар ушел — они снова в яму спустились. Повар вдруг внезапно появился и скомандовал: «Хальт!» Мальчишки замерли, а он начал бросать им еду из миски. Мальчишки молчали и боялись пошевелиться. А вдруг он задумал что-то плохое, вдруг это отрава? А глаза следили за кусками, падавшими в яму к их ногам. Немец вдруг сказал: «Есть!» Не сразу они решились, но потом начали хватать куски, запихивать за одежду, набивать карманы и рты хлебом. Вдруг немец скомандовал: «Вэк!»
Мальчишки врассыпную — и за углы здания. И в тот момент из двери кухни вышел офицер. Что-то спросил повара, тот что-то ответил ему, и офицер снова зашел в здание. Повар поманил пальцем ребят — он видел, где они спрятались. Показал на часы, показал на дверь, сказал: «Официр», — и погрозил пальцем: «Но-но». Показал пять пальцев и часы: «Официр топ-топ хр-хр, — и поманил мальчишек: — Ам-ам».
Несколько дней они приходили уже под вечер, перед комендантским часом, и наедались — но не все, так как более сильные отбирали у слабых. Повар это заметил, рассердился и стал подавать съестное, завернутое в газету, каждому в руки. Ругал их, что руки грязные, заставлял мыть руки и лицо снегом.
Так и тянулись Сережкины дни. Рука болела сильнее, рана гноилась, опухоль спустилась уже на пальцы. Двигать рукой было адски больно.
Это заметил повар. Как-то он подозвал Сергея к себе, заставил стянуть рукав пальто и ахнул. Скомандовал: «Стоп», — и быстро вошел в дом. Через сколько-то времени он вышел не один: с ним был то ли врач, то ли фельдшер. Осмотрев руку, он ушел в дом.
С того момента судьба Сережки покатила по иному пути, который и в сказке не выдумаешь. Немецкий повар сыграл в его судьбе особую роль. Ведь Сережка — неопытный, робкий подросток, был совершенно одинок в огромном разрушенном холодном и голодном городе. К кому он мог обратиться за помощью? Ни к кому. Город стал ему враждебным, город стал ему чужим.
Надвигался стылый 1942 год.
