В одной двухкомнатной квартире жили две родных сестры — Паша (младшая) и Клава. У Паши — сынишка Витек, десяти лет, у Клавы — Володя, двенадцати. Когда в городе уже не осталось ни евреев, ни поляков и чуть затихли облавы, люди стали, собрав какой-нибудь скарб, грузить его на саночки и, утеплившись, кто во что мог, отправляться по селам на «менку». Обменивали уже швейные машинки, зеркала, посуду — самые дорогие, ранее бережно хранимые вещи. Даже шкафы, столы, стулья обменивали на съестное. Но многие, уходя, так и не возвращались домой. Так ушли навсегда и эти мальчики — пропали. Матери чуть с ума не сошли. Почему они отпустили мальчиков? Наверное, думали, что мальчикам не будет грозить беда, в то время как их молодые матери могли попасть в облавы.
Моя двоюродная сестра Галинка вот так же отправилась с соседской девушкой на менку и тоже пропала, но осталась жива. Они ушли за 50 километров от Харькова и попали в полосу боевых действий (когда шли бои за Харьков в январе-феврале 1943 года). Они оказались за линией фронта, у наших. Трудно пришлось бабушке и тете: голодали, пухли, а девушек не было. Что с ними? Села, где они оказались, переходили из рук в руки с тяжелыми боями, и только когда наши войска освободили Харьков в первый раз, они возвратились домой с нашими войсками — больные, опухшие, но с мешком пшена.
А вот семья Гужва была многодетной — шестеро детей. Мать — маленькая, худенькая шатенка, отец — крупный, красивый мужчина цыганского типа, с черной курчавой шевелюрой, яркими черными глазами, — был сапожником. Все соседи мать звали по имени и отчеству: Варвара Сергеевна, а отца — только по имени: Захар.
Эта семья часто бедствовала. В маленьком деревянном сарае Захар устроил себе мастерскую — чинил обувь. Он кормил и одевал семью и платил налоги.
Если Захар когда-нибудь зарабатывал сносно, то на его столе обязательно появлялись гусь или утка.
С началом войны старший сын Николай, двадцати четырех лет, ушел с отцом на фронт. Николай вскоре погибнет (узнают об этом только после окончания войны), отец вернется домой без ноги. В оккупации оставались мать, две старших дочери Паша и Вера и трое малышей. Жилось им трудно, как и всем (кроме предателей).
Когда немцы развесили по городу красочные вербовочные плакаты о райской жизни в Германии, дочь Паша поверила плакату и пошла наниматься на биржу. Через два дня, оставив своего сына Толика, Паша уехала и… пропала навсегда.
Наступила весна 1942 года. Как-то к окну квартиры семьи Гужвы подошел немецкий солдат и постучал в окно. Окно открыла Вера. Немец что-то ей сказал, через десять минут Вера вышла с чемоданом, и они куда-то ушли. С тех пор и Вера пропала. И только после окончания войны мы узнали, что ее от германской неволи спас — увел Моська (Моисей) Шосман — наш сосед по двору, ее одноклассник. Он при отступлении наших войск попал в окружение, бежал, скрывался, а потом был в партизанском отряде. Будучи по заданию в Харькове, он решил проведать наш двор, и ему посчастливилось спасти Веру.
Дома оставались только Варвара Сергеевна, десятилетняя Алла и два малыша. Они голодали и уже начали опухать. Алла как-то доставала себе еду (через много лет мы узнали, что она научилась воровать и в пятнадцать лет уже попала за решетку). А до войны она была любимицей у отца: три класса окончила отличницей, с похвальными грамотами. Война, голод научили ее воровать!
В апреле в Харькове появились объявления, что немецкие власти принимают детей из нуждающихся семей в городской детдом. И Варвара Сергеевна, отчаявшись, отдала в детдом малышей Сашу и Толю — с мыслью, что она сможет их видеть, а чуть сама окрепнет — заберет ребятишек домой.
Прошли лето, осень. Наступила зима. В феврале 1943 года разыгрались бои за освобождение Харькова. Наши войска вошли в город, а в марте снова его сдали. Немцы, когда отступали, увезли детдом из Харькова. Варвара Сергеевна бросилась забирать детей, а их и след простыл. Что с ней стало — страшно было смотреть: худая, одни кости и глаза в отчаянии. Она оставила Аллу дома одну и бросилась на розыски детей. Отсутствовала месяца два, детдом нашла уже за Полтавой. Но привезла домой только одного Толика — малыш даже не сидел: живой скелет. А Саша умер в детдоме.
Толик почти и не говорил. Варвара Сергеевна узнала тогда страшную весть: у малышей часто брали кровь для раненых немецких солдат. Толик говорил: «Нас дядя больно колол иголкой».
Спустя тридцать лет я была в Харькове, зашла в свой двор, где родилась, росла, училась, где оккупацию пережила. Во дворе на скамейке сидел мужчина — худой, болезненный, и все курил. Я присела на ту же скамью — оглядеть дом, галереи. И тут ко мне вышла Вера Гужва — она узнала меня в окно. А мужчина оказался Толиком. Разговорились, и он рассказал, что постоянно болеет, увечный, семьей не обзавелся. Толик многое помнил из того далекого детства — ему тогда было три с половиной года; помнил, как их мучили уколами.
