— Я же вам говорил, что у художника больше возможностей бороться. Следователь, прокурор, судья воюют с конкретными людьми — хапугами и другой мерзостью, с конкретными фактами, а писатель, художник борются с обобщенными типами людей, с типичными явлениями в обществе. И в нашем тоже. Вот почему я им завидую. Белой завистью.
Новожилов умолк. Молчал и Меженцев. Сколько так продолжалось, Ольга Арчиловна не заметила. Она думала об услышанном. Ей было интересно. Многое ново, неожиданно. Вспомнились арчиловские пятницы. Ленинград. Дом. И Виталий тоже. Она решила, что и у них с Виталием обязательно будут такие пятницы или субботы. И они обязательно пригласят на них и Меженцева, и Новожилова, и… кого еще? В самом деле, кого? И вот тогда, не найдя ответа, она решила нарушить тишину…
— Аркадий Степанович, скажите, а почему сейчас среди юристов нет таких ярких, интересных личностей?
— Пушкиных? — улыбнулся Новожилов. — Пушкины, брат, не на конвейере. Такие раз в тысячу лет рождаются. Ну а если говорить о талантах, то их и сейчас можно найти среди юристов.
— Например?
— Возьмите Льва Шейнина. Был следователем, даже начальником следственного отдела Прокуратуры СССР. Я видел его в генеральской папахе, лампасах… Но как следователя его уже забыли. А вот как писателя, драматурга, сценариста помнят. Переиздают как классика.
— Был. Значит, тоже в прошлом. А сейчас, в наши дни? — решила не отступать Ольга Арчиловна.
— И в наши дни многие юристы пишут музыку, сочиняют стихи, рисуют. А кто из них станет великим — скажет будущее. Ведь большое видится на расстоянии. Так? Пройдет время, может, и нашего Батю будут вспоминать не как прокурора области, а как великого живописца или архитектора.
Меженцев поднял голову, насторожился. Сказанное было неожиданным и для Дагуровой.
Почувствовав интерес к своему рассказу, Новожилов продолжал:
— Да, да, рисует. Одной рукой. Вы бы видели, как рисует! Никому не подражает, никого не копирует. У него свое видение, своя манера письма. Кто знает, минут годы, увидят потомки и оценят. А сейчас он никому не показывает, нигде не выставляется. И даже ни с кем не говорит на эту тему. Не хочет. Считает, что будут оценивать его работу необъективно, мол, инвалид, одной рукой…
— А как вам удалось увидеть? — заинтересовался профессор.
— Дело случая, — уклонился от ответа Новожилов. — А вот домик, что смастерил Василий Васильевич вместе с женой на своем садово-огородном участке, можете посмотреть. Рядом с моим финским стоит. Приезжайте, посмотрите и не поверите, что Батя из дерева сам сделал. Кажется, из кружева…
Оставшийся вечер Меженцев и Новожилов проговорили о Рерихе. Тот и другой очень ценили этого художника, влюбленного в Индию, Тибет, где Алексею Варфоломеевичу так и не удалось побывать, но куда он все-таки надеялся когда-нибудь отправиться; посетить загадочную Лхасу — столицу ламаизма, прикоснуться к древним рукописям, осмотреть знаменитые храмы.
«Счастливый, — подумала о нем Ольга Арчиловна. — Мечтает, как будто ему нет еще и двадцати… А сколько вокруг совсем молодых, которым уже ничего не хочется. И если хочется, то такого примитивного и ничтожного: заграничную дубленку, югославский мебельный гарнитур и как предел мечтаний — собственный автомобиль… Интересно, сохраним ли мы с Виталием в эти годы такую бодрость и оптимизм духа?»
…Утром, когда Аделина принесла в «академгородок» молоко, Дагурова попросила ее зайти. Когда следователь достала бланк допроса, ей показалось, что Кучумова на мгновение растерялась.
— Хочу выяснить насчет карабина, — сказала Ольга Арчиловна, заполняя бланк.
— Какого? — хмуро посмотрела на нее Аделина.
— Того самого, что вы получили в дирекции заповедника. — Дагурова назвала дату выдачи. — Когда и кому непосредственно вы его сдали?
— Лукичу… Давно сдала, три года назад.
— Гай утверждает, что вы не сдавали карабин.
Аделина удивленно посмотрела на следователя.
Впервые Ольга Арчиловна видела на ее лице смятение.
— Утверждает! — воскликнула Аделина. — Отдала ему лично в руки! Забыл он, что ли? Еще в угол поставил, между окном и сейфом. А патроны — в стол… Сердитый был, видать, ругался с кем-то, — частила Аделина.
— Никакого оформления сдачи ружья не было?
— Лукич сказал: оставь, потом запишу… Больше ничего не говорил.
— Прошу вас, вспомните, когда точно это было.
— Летом, кажется. — Аделина задумалась, по-детски хлопая глазами. — Июнь. Нет, июль. В самом начале. Прошло месяца два, как меня перевели из лесников в лаборантки… Думаю: зачем висит у меня без цели винтарь? Хоть и старый, а кому-то нужен…
— Значит, дату не помните? — уточнила Ольга Арчиловна.
— Ты помнишь, что делала три года назад? — раздраженно спросила Кучумова.
— Прямо не знаю, кто из вас забыл, — задумчиво проговорила следователь. — Федор Лукич или вы?
— Мне не веришь? — пожала плечами Кучумова.
— Просто того карабина у Гая нет…
— Откуда ты знаешь? — почти выкрикнула Аделина.
— На той неделе была ревизия. Карабина, выданного вам семь лет назад, не оказалось, — спокойно объяснила следователь, отметив про себя реакцию Кучумовой.
