В то утро, когда Эболи впервые привез губернатора из резиденции в его покои в замке, осужденные, работавшие на стенах, заволновались при виде кареты, которая пересекала парадный плац, приближаясь к воротам замка. Все узнали Эболи, сидевшего на высоком кучерском месте с длинным хлыстом в руках, затянутых в белые перчатки.
Хэл чуть не закричал, приветствуя Эболи, но вовремя спохватился. И вовсе не потому, что он вспомнил о хлысте Бернарда, — он просто сообразил, что не слишком умно напоминать их тюремщикам о том, что Эболи являлся их товарищем по плаванию. Голландцы, скорее всего, полагали, что Хэл и остальные относятся к чернокожему как к рабу, а не как к другу.
— Никто не должен приветствовать Эболи, — быстро шепнул он Дэниелу, работающему в поте лица рядом с ним. — Не обращаем на него внимания. Пусть проезжает.
Приказ мгновенно разнесся по рядам людей на строительных лесах и долетел до тех, кто работал во дворе. Когда карета въехала в ворота, где ее уже ожидали почетный караул и салюты гарнизонных офицеров, ни один из осужденных не повернул головы. Все усердно трудились, передвигая каменные блоки и железные балки.
Эболи сидел на высокой скамье неподвижно, как деревянная фигура на носу корабля, и смотрел только вперед. Взгляд его темных глаз даже не скользнул в сторону Хэла. Он остановил упряжку у подножия лестницы и спрыгнул вниз, чтобы опустить складные ступени кареты и протянуть руку губернатору. Как только ван де Вельде вразвалку поднялся по ступеням и исчез за дверью, Эболи вернулся к карете и сел на свое место, где и замер, снова глядя прямо перед собой. Через какое-то время и тюремщики, и стража просто забыли о его присутствии, сосредоточившись на своих обязанностях, и замок погрузился в обычную повседневную рутину.
Прошло около часа, и одна из лошадей вскинула голову и забеспокоилась. Краем глаза Хэл заметил, как Эболи слегка подергал поводья, чтобы разволновать животное. И теперь он неторопливо спустился на землю и подошел к лошади. Взявшись за кожаную уздечку, он поглаживал серого и что-то шептал ему на ухо. Серый сразу успокоился под его рукой, а Эболи, опустившись на одно колено, поднял сначала одну переднюю ногу животного, потом вторую, рассматривая копыта в поисках какого-то непорядка.
Все еще стоя на одном колене, закрытый телом лошади от взглядов стражников и надзирателей, Эболи в первый раз посмотрел вверх, на Хэла. Их взгляды на мгновение встретились. Эболи почти незаметно кивнул и разжал правый кулак, позволив Хэлу заметить крошечный обрывок белой бумаги в его ладони, и тут же сжал пальцы и встал. Он обошел всех лошадей, внимательно осматривая каждую, и поправил что-то в упряжи. Наконец он повернул в сторону и прислонился к каменной стене, чтобы нагнуться и смахнуть пыль с башмаков.
Хэл, внимательно следивший за ним, увидел, как Эболи старательно затолкал смятую бумажку в щель между камнями стены. Потом, выпрямившись, он вернулся на свое кучерское место, чтобы ждать губернатора. Ван де Вельде никогда не выказывал какого-то внимания к слугам, рабам и животным. Все утро упряжка серых терпеливо стояла во дворе, и Эболи время от времени успокаивал их. Незадолго до полудня губернатор вышел из конторы компании и позволил отвезти себя в резиденцию на обед.
В сумерках, когда осужденные устало спустились во двор, Хэл как бы споткнулся, подавшись к земле, и оперся о стену, чтобы удержаться на ногах. И в то же мгновение вытащил оставленный Эболи листок из щели в стене.
Вниз, в камеру, просачивалось немного света от факела, что торчал в креплении в верхней части лестницы, и его хватило, чтобы Хэл мог прочитать записку. Написана она была прекрасным аккуратным почерком, незнакомым Хэлу. Несмотря на все усилия сэра Фрэнсиса и самого Хэла, Эболи все равно писал очень плохо, буквы у него выходили огромными и кривыми. Так что эти слова явно написал кто-то другой. В листок был завернут маленький кусочек древесного угля, чтобы Хэл мог написать ответ на оборотной стороне листка.
«Капитан похоронен с честью».
Сердце Хэла подпрыгнуло, когда он прочел эти слова.
Значит, это Эболи забрал с эшафота изуродованный труп его отца.
«Мне следовало знать, что он отдаст дань уважения моему отцу», — подумал Хэл.
На листке было еще всего одно слово: «Алтуда?»
Хэл довольно долго в недоумении смотрел на него, пока не сообразил наконец, что писавший записку, видимо, интересуется, как обстоят дела у другого пленника.
— Алтуда! — негромко позвал Хэл. — Ты не спишь?
— Привет, Хэл. В чем дело?
— Кто-то с воли интересуется тобой.
Последовало долгое молчание, пока Алтуда обдумывал услышанное.
— И кто спрашивает?
— Я не знаю.
Хэл не мог ничего объяснить, потому что был уверен: тюремщики их подслушивают.
Снова молчание.
— Догадываюсь, — сказал наконец Алтуда. — Да и ты тоже можешь сообразить. Мы о ней уже говорили. Ты можешь послать ответ? Сказать, что я жив.
Хэл потер уголек о стену, чтобы заострить его, и написал: «Алтуда в порядке».
И хотя он писал самыми маленькими буквами, прижимая их одну к другой, на листке больше не осталось свободного места.
