Хотя Хэл говорил спокойно, в его голосе слышалась сталь, и Алтуда хорошо подумал, прежде чем ответить.
— Когда я сбежал, я договорился с Сакииной о тайнике за миндальной изгородью колонии, там мы могли бы оставлять сообщения друг для друга. Сабах знает об этом почтовом ящике, я ему показал это место в ту ночь, когда вернулся за сестрой. Это было давно, но, может быть, Сабах и до сих пор там бывает, ждет сообщений от меня.
— Я подумаю обо всем, что ты мне рассказал, — пообещал Хэл.
Дэниел, лежавший в темноте рядом с ним, услышал силу и властность в его тоне и покачал головой.
«Это голос и манеры капитана Фрэнки, — с восхищением подумал Дэниел. — То, что вытворяют с ним голландцы, человека помельче могло бы разбить вдребезги, но, бог ты мой, все то же самое лишь наполняет его грот-парус сильным ветром!»
Хэл принял на себя роль своего отца, и выжившая команда это признала. Все чаще и чаще матросы смотрели на него как на командира, и это придавало им храбрости продолжать жить, напутствовало их, позволяло улаживать мелкие ссоры, что почти каждый день вспыхивали между людьми из-за давившего на них груза испытаний, поддерживало искру надежды, все еще тлевшую в сердцах.
На следующий вечер Хэл продолжил военный совет, прерванный накануне изнеможением.
— Значит, Сакиина знает, где оставить послание для Сабаха?
— Само собой, отлично знает… это дерево с дуплом на берегу реки Эрсте, это первая речка за живой изгородью, — ответил Алтуда.
— Эболи должен попытаться наладить связь с Сабахом. Есть что-нибудь такое, что известно лишь тебе и Сабаху и что докажет, что записка именно от тебя, а не ловушка голландцев?
Алтуда обдумал вопрос.
— Можно написать, что это от отца малыша Бобби, — предложил он наконец.
Хэл молчал, ожидая объяснений, и Алтуда продолжил после паузы:
— Роберт — это мой сын, он родился уже в лесах, после нашего бегства из колонии. В этом августе ему исполнится год. Его мать — одна из тех девушек, о которых я упоминал. Она моя настоящая жена, пусть и не официально. Никто по эту сторону изгороди, кроме меня, не знает имени ребенка.
— Значит, у тебя даже больше причин, чем у кого-либо из нас, чтобы желать сбежать за эти стены, — негромко произнес Хэл.
Содержание записки, переданной ими чернокожему другу, было жестко ограничено размерами листка бумаги, который они могли использовать, не насторожив тюремщиков или острого на глаз Хьюго Бернарда. Потом Хэл и Алтуда провели часы, напрягая глаза в тусклом свете и изнуряя разум, чтобы составить наиболее сжатые и в то же время понятные послания. В ответах, которые они получали, словно звучал голос самой Сакиины, это были маленькие перлы краткости, восхищавшие мужчин.
Хэл заметил, что все чаще и чаще думает о Сакиине. Когда она снова появлялась в замке, следуя за своей хозяйкой, ее взгляд прежде всего устремлялся на строительные леса, где работал Хэл, а уж потом начинал искать брата. Иной раз, если на листке с письмом, оставленным Эболи в стенной щели, оставалось свободное место, она делала маленькие личные замечания, упоминала о его пышной бороде или о дне его рождения. Это изумляло Хэла и глубоко его трогало. Он какое-то время не понимал, откуда ей известны такие подробности касательно его жизни, но наконец сообразил, что ей обо всем рассказывал Эболи. Юноша подталкивал Алтуду к разговору о сестре, когда они сидели в темноте. Он немножко узнал о ее детстве, о том, что ей нравится, а что — нет. И постепенно, лежа на соломе и слушая Алтуду, Хэл начинал влюбляться в Сакиину.
Теперь, когда Хэл смотрел на север, горы прятались под сплошным белым покровом, который сиял на зимнем солнце. С гор несся ветер, резкий, как нож, и он, казалось, пронзал самую душу Хэла. А Эболи все не получал вестей от Сабаха. После четырех месяцев ожидания Хэл наконец признал неудачу.
— Мы должны вычеркнуть его из своих планов.
— Он мой друг, но, должно быть, забыл обо мне, — согласился Алтуда. — Я тоскую по своей жене, а она, наверное, оплакивает меня, думая, что я умер.
— Ладно, тогда будем действовать сами, потому что такое ожидание нас только тормозит, — твердо заявил Хэл. — Сбежать из каменоломни в горах было бы куда легче, чем из самого замка. Похоже, твое помилование каким-то образом устроила Сакиина. Может, она таким же образом сумеет отправить нас в каменоломню?
Они составили соответствующее послание, а через неделю получили ответ. Сакиина объясняла, что не в силах повлиять на выбор места работы, и предупредила, что даже попытка это сделать немедленно вызовет подозрения. «Будь терпелив, Гандвана, — писала она в необыкновенно длинном письме. — Те, кто вас любит, стараются ради вашего спасения».
Хэл раз сто прочитал эту записку, еще больше раз повторил ее мысленно. Его в особенности тронуло, что Сакиина использовала его прозвище Гандвана. Конечно же, и это рассказал ей Эболи.
