Внезапно по спине у Локка побежали мурашки и в душе пробудился знакомый холодный страх – постоянный спутник всякого человека, выросшего на улице. Стоял тихий летний вечер, и Локк находился в Двусеребряном парке – самом безопасном общественном парке города, в любой час ночи охраняемом патрулями желтокурточников с фонарями на шестах, а днем так просто кишащем состоятельными молодыми людьми обоего пола, которые, держась за руки и отмахиваясь от мошкары, прогуливаются по дорожкам в поисках тенистого укромного уголка.
Локк быстро огляделся по сторонам: кругом не видать ни души и не слыхать ни звука, кроме вздохов листвы да стрекота ночных насекомых. Ни голосов, ни шагов. Он легко крутанул запястьем, и тонкий вороненый стилет выскользнул из рукава в ладонь рукоятью вперед. Держа стилет лезвием вдоль руки, чтоб его не было видно даже с близкого расстояния, Локк торопливо зашагал к южным воротам парка.
От земли поднимался туман, и чудилось, будто трава сочится странными серыми испарениями. Хотя вечер был теплый и душный, Локка вдруг пробрала дрожь. Самый обычный туман, верно? Летом он заволакивает весь город каждые две ночи из трех – порой такой плотный, что кончика собственного носа не разглядишь. Но почему…
Вот и южные ворота парка. Локк неподвижно застыл перед ними, уставившись на окутанный туманом мост по другую сторону пустынной мощеной улицы. На Арку Древних с красными фонарями, зловеще мерцающими в серой мгле.
Арку Древних, ведущую на остров Дюрона.
Он сделал круг по парку. Как такое возможно? Сердце бешено колотилось, мысли путались. Потом вдруг Локка осенило: донья София! Хитрая, коварная стерва. Она что-то с ним сотворила… подсунула какую-то алхимическую отраву на пергаменте. В чернилах? В воске? Смертельный ли это яд, помутняющий рассудок, прежде чем убить? Или просто дурманное зелье, вызывающее временное помрачение ума? Мелкая, пустая месть, до поры утолившая злобу доньи Софии? Локк полез за пергаментом, но никак не мог нашарить внутренний карман. Он сознавал, что движения его слишком медленны и неуклюжи, чтобы приписать это единственно расстройству воображения.
Между деревьями показались два человека – один слева от него, другой справа.
Арка Древних. Локк снова стоял на гравийной дорожке посреди парка, таращась в темноту, прорезанную тонкими изумрудными лучами фонарей. Он судорожно глотнул воздуха и чуть присел, держа кинжал наготове. Голова кружилась. Двое мужчин в плащах. Один слева, другой справа. Хруст гравия под шагами. Черные очертания арбалетов, черные фигуры на фоне размытого изумрудного света… Головокружение усилилось.
– Господин Шип, – словно откуда-то издалека донесся приглушенный голос, – вам придется уделить нам час времени.
– О Многохитрый страж… – выдохнул Локк, а в следующий миг даже тусклая зелень деревьев померкла у него перед глазами и кромешная тьма накрыла мир.
Очнувшись, Локк обнаружил, что сидит на стуле. Ощущения он испытывал самые странные. Ему и прежде случалось выплывать из черного забытья, вызванного болью или каким-нибудь дурманным зельем, но сейчас все было иначе. Казалось, будто кто-то просто привел в действие механизм его сознания подобно тому, как ученый запускает водяные часы, выдергивая затычку из водоподающей трубки.
Локк сидел за столом в общем зале таверны, один. Он видел питейную стойку, очаг, другие столы, но помещение выглядело заброшенным, и пахло плесенью, сыростью, пылью. Где-то позади него горел масляный фонарь, источающий неверный оранжевый свет. Грязные запотевшие окна тускло отблескивали, и что там за ними – было не разглядеть.
– Вам в спину нацелен арбалет, – раздался голос позади, совсем близко. Вежливый мужской голос, с едва уловимым акцентом, но явно принадлежавший урожденному каморрцу. Местный житель, долгое время проживший в чужих краях? Голос был совершенно незнакомый. – Сидите смирно, господин Шип.
По спине Локка забегали ледяные мурашки. Он изо всех сил напряг память, пытаясь вспомнить последние секунды перед забытьем. Кажется, один из двух мужчин в парке тоже употребил такое обращение. Локк глубоко вздохнул:
– Почему вы меня так называете? Мое имя Лукас Фервайт. Я эмберленский подданный, служащий торгового дома бель Аустеров.
– О да, звучит весьма правдоподобно, господин Шип. Акцент убедительный, а ваша героическая готовность париться в черном сукне вызывает глубокое восхищение. Дон Лоренцо и донья Сальвара свято верили в Лукаса Фервайта, пока вы сами не вывели их из заблуждения.
Это не человек капы, лихорадочно соображал Локк. Барсави точно ни при чем. Барсави проводил бы этот разговор самолично. И не здесь, а в недрах Плавучей Могилы, где на дыбах висели бы все до единого Благородные Канальи и на лавке лежали бы все до единого ножи Мудрого Доброхота, наточенные до блеска.
– Меня зовут Лукас Фервайт, – настойчиво повторил Локк. – И я решительно не понимаю, что вам угодно и почему я здесь. Не причинили ль вы какого вреда Грауманну? Он цел, надеюсь?
