Голос его казался напряжённым, и на лице заметно было волнение, которое он безуспешно пытался скрыть. Сразу в глаза бросился разбитый нос и свежие синяки.
Но прежде, чем он успел сказать что-нибудь ещё, Кельда вдруг стремительно подскочила к нему и врезал кулаком так, что Ратмир пошатнулся и выронил секиру. Девушка схватила его за грудки и зло прошипела в лицо:
— С миром, да?! После того, как вы с папашей подло стреляли нам в спины?
Ратмир наткнулся взглядом на лежащего в стороне Акке и с горечью потупился. Он не пытался сбросить хватку Кельды. Покорно ждал ее следующего удара, потому что думал, что заслуживает.
— Кельда, — произнес Ингвар спокойно, но таким тоном, что невозможно было проигнорировать его.
Любава широко улыбалась, а Мера же просто наблюдала, пока внутри боролись за главенство желание свернуть ему шею своими руками и желание упасть на колени, чтобы просить прощения за смерть людей, которые были ему гораздо ближе, чем ей.
Кельда, наградив Ратмира долгим яростным взглядом, оттолкнула его и вернулась на место у костра. Гридин растерянно поморгал, заглянул в лицо каждому, ища позволения быть здесь, удивлённо вскинул брови при виде Любавы, но так ничего и не спросил.
Все молчали — хмуро, зло, в ожидании. Тогда он с волнением начал:
— Я тут принес немного еды и теплые одеяла. Подумал, у вас ведь с собой ничего нет. А ещё вот, — Ратмир поднял секиру с налипшим на нее снегом и прислонил к ближайшему дереву, — нашел по пути. Жалко оставлять такое хорошее оружие.
Все молчали. Мера не представляла, зачем он пришел, и предпочла бы не видеть его больше. Не хотела слушать того, что он скажет. Слишком уж свежая была обида.
Однако Ратмир уходить не собирался. Он смотрел прямо на нее, с сожалением, с болью. Он сбросил заплечную сумку на снег и вдруг упал на колени, едва не касаясь лбом земли.
— Я подвёл тебя, Мера. Я так виноват перед тобой, перед всеми вами. Знаю, извинениями не исправить того, что сделано, и я готов отдать свою жизнь в уплату, но сначала выслушай! Я знаю, кто повинен в смерти твоих отца и брата.
Все притихли, когда Ратмир начал говорить. Даже Любава молчала, только по-прежнему Мера ощущала ее холод за спиной.
А холод внутри был собственным. Тьма, которой прежде не доводилось чувствовать. Ненависть, которая никогда ещё не была настолько яркой. Обжигающей. Она не оставляла в душе места ничему иному. Она стирала все обещания, которые Мера давала себе пару свечей назад. Снимала запреты и отодвигала границы. Даже страх, что сидел в душе колючим комком все это время, исчез, поглощённый злобой.
Но Мера не собиралась показывать ее. Скрыла за маской холодного безразличия, как делала сотни раз. Ненависть подождёт. Если она настоящая, то никуда не денется, а лишь загустеет, заострится, чтобы в нужный момент стать оружием.
Мера неподвижно сидела у костра, чувствовала его жар на лице, но он как будто перестал согревать. Чувствовала пробирающийся под одежду зимний мороз, но и он перестал иметь значение.
Ратмир сидел рядом, в его глазах отражался темный силуэт Меры и искреннее сожаление. Злость на отца за то, что он сделал, и такая же горечь.
Ингвар и Кельда расположились напротив. Мера видела их мрачные лица поверх рыжего огня. А когда их взгляды встречались с ее, в них появлялось сочувствие, от которого делалось лишь хуже. Поэтому Мера не смотрела на них, и на Ратмира тоже. Смотрела на трепещущие языки пламени и собирала в мыслях всю историю по кусочкам с самого начала.
— Значит, когда Далибор потребовал повысить оброк, это была всего лишь уловка, чтобы посеять волнения, — пустым голосом произнесла она.
— Похоже на то, — тихо вздохнул гридин.
— И то, что Земовит беспрепятственно собрал войско и прошёлся по чужим княжествам, тоже наверняка с одобрения Далибора было.
— Наверняка.
Теперь многое прояснилось. Но Мера не знала, хорошо это или нет, ведь рассказ Ратмира принес лишь новую боль — и ничего больше.
— Значит, что бы я ни делала, какое решение не приняла, это ничего не изменило бы. Они все продолжали бы топить княжество неподъемными требованиями, разорять, сгонять людей на смерть, лишь бы добиться своего. До тех пор, пока я не сдамся или пока не поднимется восстание.
Горечь разливалась внутри, холодная и черная. В ней тонули все прежние решения, оказавшиеся в один момент бессмысленными, все жалкие попытки что-то исправить. Осознание, что у Меры с самого начала не было и шанса исполнить последнюю волю отца, исполнить клятву, данную на вече, всколыхнуло обиду в душе, но вместе с тем — принесло облегчение. Ведь это означало, что все беды, что пришлось пережить, не ее вина. Она могла больше не корить себя за то, что сделала недостаточно, ведь теперь знала, что поступала правильно.
Тяжкий груз, что все это время давил на плечи, вдруг исчез. Гораздо легче жить, когда знаешь, кого винить.
— Как ты поступишь, Мера? Если захочешь вернуть княжество, позволь тебе помочь.