Мера перевела взгляд на Ратмира. Можно ли ему верить, или это очередная уловка, план старшей дружины, чтобы заманить ее в ловушку и избавиться от колдуньи навсегда? Жаль, она не могла читать в человеческих душах. Могла только выбрать, поверить ему вновь или нет.
Проговорила, скрывая за безразличием вязкую горечь и колючую злость:
— Нельзя вернуть то, что никогда тебе не принадлежало.
— Если захочешь уйти, позволь пойти вместе с тобой.
— Возвращайся лучше к своим, Ратмир.
Гридин слегка нахмурился, будто бы ожидал иного ответа, а на раскрасневшихся то ли от мороза, то ли от стыда скулах заходили желваки. С болью человека, которой точно так же пережил предательство, он выпалил:
— Я не могу быть на одной стороне с человеком, который подлостью решил присвоить себе власть, оправдывая свои поступки верой во всеобщее благо! Тем горше, что это мой собственный отец. Он убил Светозара, моего друга и твоего брата! Того, кого должен был защищать! Он не помог Велимиру, не поддержал, когда тот нуждался в нем! Я никогда не смогу понять этого. Единственная цель, то, ради чего мы живём — защищать князя, быть ему опорой. Дружина должна быть готова положить жизнь за него, потому что нет ничего важнее. Отец забыл об этом, но я — нет! Я по-прежнему помню каждую из тех клятв, что давал тебе, Мера.
В его голосе была искренность, в которую так хотелось поверить. В его словах — отражение собственной боли, которую теперь было с кем разделить.
Несколько мгновений Мера молча разглядывала его, размышляя. И он отвечал ей твердым взглядом, хотя наверняка видел в ее глазах перевернутое отражение.
— Спасибо, Ратмир. За твою службу и за то, что рассказал правду. Лучше знать ее, какой бы горькой она ни была. Я могу понять твоего отца. Но это совсем не значит, что могу простить.
Мера вдруг потянулась к нему, выхватила кинжал из-за пояса и повертела перед собой, в задумчивости глядя, как сверкают блики костра на его серебристом лезвии. Вновь обратила взгляд к Ратмиру, заставив того вздрогнуть.
А потом провела холодным металлом по холодной ладони, по незажившим ещё розовым шрамам. Из пореза медленно потекла темная горячая кровь. Мера сжала кулак и отвела руку в сторону. Алые капли окропили снег. Сила, таящаяся в них, хлынула в землю и растеклась по ней, выискивая скрытое, разнося призыв. Кровь становилась путеводными нитями, за которыми выходили из тьмы и тянулись к хозяйке мертвецы, чтобы исполнить ее волю.
Поднималась ее хладная рать.
Крепостная стена светилась огнями, безуспешно борясь с темнотой безлунной ночи. Слабый теплый свет лился из окон дозорных башен, а цепочка огоньков поменьше тянулась по верху стены через каждый десяток шагов, словно сверкающее на черном бархате янтарное ожерелье. Пламя в жаровнях трепетало под порывами ветра, оно не могло никого согреть и ничего осветить. Густая ночь подбиралась к огням со всех сторон, будто живая.
Будто это не ночь вовсе, а ненависть, что вышла за пределы души колдуньи и разлилась по миру.
Там, за деревянными стенами, за свежими обережными символами, в избе с жарко натопленной печью скрывался тот, кто предал ее отца, убил брата и пытался убить ее.
Кровь текла из ран на ладони в окрашенный красным снег. Мера смотрела вверх, на огни в башнях, и гадала, спит ли сейчас предатель сладким сном или нервно глядит в окно, слушает каждый шорох под дверью, как она недавно, в ожидании, что вот-вот случится что-то плохое. Знает ли, что никакие обереги и никакие стены не защитят его от мести, на которую она имеет теперь полное право?
Мера сделала несколько глотков из бурдюка — и порезы на ладони тут же принялись затягиваться. Ещё теплая кровь какой-то ночной птицы оставляла на языке мерзкое послевкусие, как и сама необходимость эту кровь пить. Зато ликовала ночница, которой кровь казалась слаще меда. А сила, что вмиг наполнила измученное тело после первого же глотка, по-прежнему опьяняла, дарила восторг и ощущение свободы. Затмевала собой все угрызения совести и заставляла делать один тошнотворно желанный глоток за другим.
— Они готовы к твоему появлению и знают, как сражаться с нечистью, — предупредил Ратмир.
Он стоял рядом, за плечом, и Мера не видела его, но слышала в голосе беспокойство. По другую руку молчаливо и неподвижно возвышался Ингвар. Тяжёлая секира Акке лежала на его плече, он придерживал ее за рукоять и тоже глядел вперёд, на огни Калинова Яра. Кельда тоже стояла неподалеку, скрестив руки на груди, а на губах появилась такая привычная кривая усмешка.
Был здесь и Акке, по-прежнему раздетый по пояс. На руке не хватало пальца, который теперь покоился в мешочке на груди Кельды. Его место заняла тьма, что рвалась из бледно-синеватого, как кусок мрамора, тела Акке. Та же тьма рвалась тонкими струйками из приоткрытого рта, наполненного теперь острыми зубами, и проглядывала сквозь рану на шее. Его тусклые мертвые глаза слепо смотрели перед собой, как и глаза десятка других мертвецов.