Ничего не отвечая, я раздвинул ее ножки, встал на коленях между ними. Развел их в стороны. Оксана оказалась гимнасткой. Она положила ноги на кровать под углом сто восемьдесят градусов в шпагате. Когда я в нее вошел, она переместила свои ножки мне на плечи, а затем подняла мне навстречу свой таз. Я вгонял в нее хрен все глубже и глубже. Оксана стонала и двигалась ко мне, до тех пор, пока не оказалась лежать только на лопатках. Она всхлипывала, рыдала, охала.
— Не кончай в меня! Остановись, пожалуйста!
Я попытался кончить в полотенце, но она перехватила его, свалила меня на спину и забрала мой член себе в ротик, туда я и кончил. Потом встала, на кухне прополоскала рот и пошла в душ. Я вскочил и отправился за ней. Она стояла под струями лицом к стене. Я залез к ней в душ, обнял, прижался сзади. Начал целовать ее шею, щеки, плечи, губы. Повернул. Целовал губы, тело, груди. Опустился к промежности. Посадил ее на борт ванны, упер спиной в стенку. Языком зацепил клитор, потом забрал его губами. Мои пальцы в это время массировали груди и соски. Через пять минут Оксана тяжело задышала. Начала двигать бедрами, сжимая мое лицо. Схватила мой затылок руками, прижимая к себе.
— Идем. Я тебя хочу.
Она подняла меня за плечи. Мы, обнявшись, дошли до кровати.
Через пять минут я уже осторожно гулял в ней, забираясь, все дальше и дальше. Но все равно, я двигался в ней как можно осторожнее. Она кончила обильно два раза. Мы встали, опять помылись. Открыли бутылку шампанского. Выпили всю, а потом принялись за красное вино. Пили мы быстро, хотели, как можно скорее очутиться в кровати, в объятиях друг друга. Последний раз Оксана кончала бурно, пыталась меня укусить за плечо, царапала спину ногтями, за что получила увесистый шлепок по попе. Мы понимали, что надо расставаться, но очень уж не хотелось. Все- таки Оксана оделась и ушла к себе домой.
Из квартиры она позвонила, мужа еще нет, но мы дела по празднованию Нового года не закончили, поэтому надо подобрать другое время. Мы знали, наши телефоны прослушиваются телефонистами. Поэтому никаких признаний, охов, вздохов быть не должно. Возможность прослушивания квартиры я проверял у себя раньше. Здесь не Союз. Всунуть микрофоны могут каждый день. Весь вечер я находился под впечатлением от этого свидания. Я понял, если эти свидания продолжить, то наступит конец спокойной жизни. Кроме внешних данных, я же вообще про нее ничего не знаю. Влезть в крупные разборки с политработниками в моем нынешнем положении — это верх дурости. Поэтому на этой дорожке надо вешать знак «Стоп». Как говорят японцы «Не надо торопиться, не надо суетиться, не надо волноваться».
С утра до вечера я занимался на службе. Приходил на «подъем» и уходил после «отбоя». Завтракал и обедал в офицерской столовой. Находил час времени, чтобы забежать в спортзал. Тренировал поврежденную руку, которую свободно поднимал вертикально вверх с гантелью пять килограмм. Рана на животе не болела, но голова к вечеру наливалась свинцом. Жаловаться я никогда не любил, а тем более показывать людям свою слабость. Врачи в Ташкенте заверяли, при правильном режиме все придет в норму через год. Назвать свой режим правильным я могу с большой натяжкой. Но и год еще не прошел. Буду терпеть, если надо, то и два года.
Секретарь парткома майор Павлов пригласил меня сходить с ним в школу. Младшие дети до пятого класса учились здесь в городке, а старшие классы на школьном автобусе возили в школу в Лейпциг. Учителей в школе было четыре. Трое учителей начальных классов, а одна, Нина Ивановна, преподаватель немецкого и английского языков. Когда она протянула руку для знакомства:
— Я — Нина Михайловна, — то я еле-еле удержался от смеха. Маленького росточка, тоненькая, как тростинка. Она больше напоминала девочку-восьмиклассницу. Судя по всему, она привыкла, что ее принимают за школьницу и это ее обижает. — Мне двадцать шесть лет… будет через три месяца.
Светло-коричневая юбка, в цвет туфли, тонкий кремовый свитер — весь этот ансамбль подчеркивали ее стройность, изящество уже сложившейся фигурки. Под свитером вызывающе торчали две сформировавшиеся груди. Туфли на очень высоком каблуке, прибавляли ей рост, делали фигуру еще стройнее. Когда мы стояли рядом, то она практически доставала мне только до погона. Серо-зеленые глаза смотрели с вызовом. Она готова защищать свое право на взрослую жизнь. Мы осмотрели три учебных кабинета, учительскую, «комнату-музей», посвященную Советской Армии и лучшим людям нашего полка.
— Мы надеемся, Вы дадите нам свою фотографию. Мы поместим ее на стенд, — сказала директриса.
— Если заслужу, то повесите, — попытался отшутиться я, но шутка была не понята.
Начатую ею лекцию о необходимости воспитания детей, мне пришлось прервать в связи с отсутствием времени. Я обратился к Ниночке, простите, Нине Михайловне с просьбой, продумать вопрос о проведении занятий у двух групп — жен офицеров и самих офицеров, которые хотят изучать немецкий язык.
