На следующий день опять начались трудовые будни. В подвале дела кипели. Ставили столы, стеллажи. Белили, красили, клеили обои. По комнатам растаскивали электропроводку. На складах забрали всю мебель. Ремонтировали, реставрировали. К магнитофонам подсоединяли динамики. В отдельной небольшой комнате сделали операторскую. Пробивали новые проемы в комнатах, устраивая совмещенные классы. Двери все заперты на засовы. Не впускали никого. Подобранные специалисты ходили с гордым и загадочным видом. Все это порождало любопытство. На все попытки прорваться, получали один ответ: «Потерпите». Не впустил я даже начальника артиллерии дивизии, чем его очень обидел. Он меня и до этого недолюбливал, а тут вообще рассвирепел. Я сослался на личный приказ Гапеева, чтобы без него никого не впускали. Срок открытия мы с командиром полка определили в апреле.
— Они нас все советами задолбают, все сроки сорвут, а потом заявят, все это делали под их личным контролем. Вот почему нельзя изнасиловать женщину на Красной площади? Замучают указаниями и советами.
Мне очень хотелось надеяться, до 20–25 апреля большую часть работ закончим, и нам будет, что показать и чем похвалиться. В эти числа должна закончиться весенняя проверка. Поэтому, мы можем пригласить на подведение итогов наше родное и любимое командование всех видов и рангов. Дай, Аллах, им здоровья и долгих лет жизни.
Когда в один из вечеров я пришел со службы, за ужином Ирина вдруг начала разговор о моей службе в Афганистане. Я в наших разговорах старался избегать этой темы. Большинство тех, кто прошел эти круги ада по-настоящему, неохотно рассказывают об этом. Какой там героизм. Жара, пыль, стрельба, крики раненых, кровь. Они стреляют, мы стреляем. Они попадают, мы попадаем.
— Ну, и что ты, Иринка, хочешь узнать?
— Витя, мне тут рассказали, ты говорил, будто лично убил и зарезал почти тридцать человек. А мне ты об этом никогда не рассказывал.
— Ты больше слушай эти бабские разговоры. Они тебе расскажут, что вся война на мне держалась. Меня просто довели до бешенства. Вот я предупредил их, попросил оставить меня в покое. Я лично убил больше тысячи, но ты об этом никому не говори.
— Да, ну тебя. Выдумаешь тоже.
Уже лежа в постели, Ирина пристроилась мне на руку своей головкой, опять начала афганскую тему. Мне понятно, что раз она уже начала, то добьет меня обязательно.
— Ира. Как ты думаешь, во время войны солдаты и офицеры писают и какают?
— Это ты к чему?
— Вот, мы сидим в окопах или боевых машинах, а вокруг стреляют. За нами охотятся снайперы. Взрываются мины, снаряды, гранаты. А тебе приспичило по-маленькому или по-большому. А мы на этом месте находимся неделю или две. В боевой машине туалета нет. Самоходка стоит в окопе. Или отделение сидит в окопе. Четыре-восемь человек. За два дня каждый какает минимум три раза. Побежать «к ветру» нельзя, могут убить. За четырнадцать дней (две недели) каждый накладывает двадцать кучек. Пять человек — сто кучек говна. Там, где ты ешь, спишь, воюешь. А мы, при охране объектов, стояли месяцами. Жара, мухи. Сплошной героизм. Вот тебе простая задача. Как поступать в этом случае? Из окопа вылезать нежелательно. А еще ведь нужно умываться. Грязная вода с мылом, куда ее?
— Витя, так я о тебе спрашиваю. Как ты воевал? А ты мне про говно.
— Так, вот я тебе и рассказываю о своих «подвигах» без права передачи. В окопе выделяются два места. В одном копают яму метр на пятьдесят сантиметров и как можно глубже.
— Это, чтобы туда какать? — подхватила Ирина.
