– Ах ты жизнь, распроклятая наша каторга! Как же мы так живем, что парнишке и книжку почитать некогда?! Да провались все пропадом! Долго еще мы будем маяться на этой земле, будто проклятые?!
Так вдвоем они горько плакали, сидя на крыльце, второй раз вдвоем на том же месте, как это было после объявления Победы в мае сорок пятого года.
Шла осень пятьдесят третьего. В марте после тяжелой болезни умер вождь трудящихся товарищ Сталин. Трудовой народ был подавлен этим сообщением. Плакало, рыдало большинство. Такой выход был естественен: у простого народа озеро слез в глазах и спазм в горле стояли уже несколько веков подряд, и тут они были наготове. Толпы на траурных митингах не сдерживали скорби, в том числе и по себе, по своим павшим, погибшим, замученным, умершим естественной смертью – нелегкой.
Отчего же народ плакал еще? Потому что у славянских и многих других народов люди на похоронах плачут, всюду издревле находятся плакальщицы и вопленицы, приглашаемые к погребению, словно запевалы в хоре. Кто не хотел – и тот поневоле ударялся в слезы, душераздирающие вопли слушая. А это катарсис, очищение. На рациональном Западе плачи заменили организованные музыкальные произведения – реквиемы. На Руси же в старину, когда народная жизнь подчинялась обряду, было выработано единство поведения при погребении.
Люди плакали на смерть товарища Сталина и даже после сороковин нешуточно, и год весь получался скорбный и тревожный. Потерянность испытывали многие, если не большинство. И если кто радовался смерти тирана, то радостью мрачной, невеселой, саркастической. Поток славословий в адрес отца советских народов смолк, и это было как резкий визг тормозов перед пропастью. Народ только и слышал о доброте, справедливости, заботе, трудолюбии товарища Сталина. И вот такого беспорочного, единственного в своем роде душевного сверхчеловека не стало. Лучшие не умирают своей смертью. «Убили? Отравили?» – молчаливые вопросы ходили из глаз в глаза. Были зафиксированы самоубийства и внезапные смерти на почве траура и скорби.
– Глаза мои на мокром месте все время, – пожаловалась Вале Камариной Нина, племянница, твороговская учительница. – Ой, чо делаца, корову не могу подоить. Сяду с подойником на скамеечку и ряву, ряву. А то в классе веду урок родной речи и зальюсь. А дети все понимают. Возьмут и зарявут сами. Как бы война не началась с американцами теперь.
– Я молюсь, и ты молись, Нина, – мужественно советовала Валя племяннице. – Когда-то в люльке тебя качала. Люлька скрип да скрип. Когда это было? Еще колхозов не было. Жили тогда счастливо, единолично. Молись – на Бога единственна надежа.
В газетах было опубликовано стихотворение любимого поэта детей Сергея Михалкова о том, что он, к огромному сожалению, не умеет отдать почившему вождю «биенье сердца и дыханье» и от этого страдает. Если кто проявлял скорби недостаточно, того могли нешуточно побить. В Каменске был покалечен и затем осужден рабочий, осмелившийся произнести: «Сбылося, о чем мечталося». Как другие поняли, о чем он говорит? Может, мечтали о том же, да не смели себе признаться? Люди не отмечали дни рождения, не шутили и не смеялись.
Летом по амнистии свыше одного миллиона двухсот человек было освобождено из мест лишения свободы. В республику вернулась вдова расстрелянного перед войной первого секретаря республиканского областного комитета партии Михея Ербанова – Савранна. После ареста мужа подверглась мучительному следствию и она, работавшая в Госплане. Шестнадцать лет провела в заключении и ссылке. В семью Намжиловых с Сахалина вернулись сестры Гыма и Номинтуя. Им чудом удалось оказаться неразлученными. Номинтуя узнала о гибели на войне мужа и сыновей, Гыма стала жить надеждой: ее сын Буда жив, где-то скитается и обязательно вернется домой!
Возвратилось несколько униженных и оскорбленных и в Тимлюй – это были жалкие тени бывших людей, по внутреннему своему мучительному состоянию неспособные испытывать счастье и радость освобождения. Теперь их брали на самые черные работы, с ними не могли общаться и они не умели общаться, разве что, все время будучи голодными, рыскали глазами за любой пищеподобной массой и куском. Мужики шептались, что амнистия была объявлена, верно, потому, что заключенных нечем кормить и лечить. А расстреливать – слишком не за что. Ведь в лагеря пошли не кулацкие недобитки, а новая выстраданная советская общность людей. Очень много среди них было тех, что попались на «трех колосках»: умирая голодной смертью, что-то из съестного украли. В заключение ушли доходягами – и вернулись еле живыми.
