Был солнечный, теплый день начала октября, когда отпускает, когда кажется, что душе разрешено отдохнуть. Листья на деревьях почти все опали, открыв залитые солнцем просторы. Витя накормил малышей и себя и быстро свинтил. По лесенке и крыше предбанника он забрался на чердак бани, находящейся за домом и за входом в облетевший сад. Чердак этот был открытый, с пыльным нижним перекрытием и развешанными на жердях под крышей новыми банными вениками. Отец любил париться шибко. Витя достал из-под досок книгу, спрятанную главным образом от наносимой с улицы пыли, с удовольствием еще раз убедился, что она совершенно новая, никем не читанная, его собственная, и углубился в чтение про Витю Малеева. Мальчик был само внимание, когда читал строки о летнем солнышке.
Похолодало и стало темнеть, тем сильнее, что открытый проем банного чердака выходил на восток. С юго-запада, со стороны Байкала, в щели дощатого фронтона чуть лучилось вечернее красноватое солнце. Витя услышал сердитый голос матери, зовущий его. Чтение так поглотило, книжка, удостоенная Сталинской премии, так понравилась, что мальчик забылся. Он оторвался на миг, отметил про себя, что мать его ищет, и перелистнул страницу.
В октябре солнце заходит около семи вечера, и пастухи гонят коров с поля в пять. У кого-нибудь из них обязательно есть фартовые немецко-фашистские трофейные часы. Коровам на осеннем пастбище есть особенно нечего, хотя кое-где пробивается молодая травка, быстро схватываемая утренним заморозком, а кое-где на кочках сходит за сено и пожелтелая ветошь. Пастухи пасут за речкой и за рельсами, гонят стадо домой под железнодорожным мостом сначала по Партизанской, бывшей Трактовой улице. Хозяева выходят за ограду и каждый у своей калитки выглядывает свою корову, телочку, бычка. Стадо медленно течет разномастной бокастой рекой, наполненные молоком вымена несет тяжело и важно, пахнет скотским духом.
За росстанью стадо распадается на два потока. Один продолжает литься по Школьной, потом по Набережной улице к горам, второй от канатно-воздушной дороги сворачивает вниз к реке. Скот перебредает ее, оказывается в конце Заречной улицы и идет в ее начало, к плотине. Пастух гонит один поток, подпасок второй. Сегодня гон по Заречной достался подростку-подпаску. Сначала стадо долго пило ледяную воду на речке, тупо разбредаясь и роняя шевяки, а подпасок оголтело матерился, вставал на стременах Сивки, бросал его резко в рысь и на дыбки, щелкал длинным бичом. Наконец стадо втянулось в горловину улицы, понеслось неровно и нервно.
Мать по осени старалась быть дома до прохода стада, чтобы, идя с огородов, не оказаться посреди его массива. Она пришла, довольно осмотрев веселую синюю воду спущенного к домам ручья, в тяжелых кирзовых сапогах, с дотемна загоревшим лицом и загрубевшими руками, в наброшенном на плечи старом заплатанном спинжаке, как в Тимлюе прозывали пиджак, и встала у своей открытой калитки, поджидая кормилицу Ракету. Матери нравилось смотреть на поток стада, и она всегда звала детей встречать корову. Тут она увидела, что Соня и Саша прильнули к окну, сдвинув в сторону горшки с лиловыми гортензиями, и снова стала выглядывать свою корову. Стадо шло беспорядочно, подпасок позади него, возвышающийся на Сивке, хрипло матерился. Стадо стеснилось, молодой чернобокий бык попытался взгромоздиться на робкую пегую коровенку. Стадо расстроилось, передние заспешили шибко, и Ракета пробежала мимо открытой калитки, будто так и надо было.
– Ракета! – истошно закричала мать, она была опять беременна и не решалась войти в рогатое стадо, чтобы ненароком не повредить живот. – Ракета!
Куда там! А где же помощник – Витя? Она заглянула в избу и спросила о нем маленьких. Они не знали. Соня тут же надела теплую кофту, обулась и, посадив Сашу на закорки, отправилась было помогать матери. Мать заругалась, что Соня простудит ребенка, оказавшегося без шапки, и дочь со своей ношей вернулась обратно. Мать забежала в огород и в сад, заглянула в амбар, в стайки – Вити не было. Тут он наконец оторвался от чтения и понял, что мать давно его ищет.
– Что, мама? – спросил он, показываясь из чердачного проема.
– Ах ты! – рассердилась мать. – Ракета убежала в сторону колхозных огородов! Потравит неубранную колхозную капусту!
Мальчик спрыгнул вниз, ивовый прут, которым мать собиралась загонять корову, хлестко ударил его по спине. Мать гнала и стегала его этим прутом до самой калитки. Мальчик вскоре нашел корову, ушедшую недалеко с полным своим тяжелым выменем, и, весь в слезах от обиды, нанесенной матерью, загнал ее в стайку. Потом сел на ступени крыльца и горько заплакал, спрятав лицо в трудовые, в ссадинах руки. Соня, в окошко наблюдая за двором, крикнула матери, что Витя пригнал корову. Мать взяла подойник и вышла на крыльцо. Тут она увидела, что плечи сына сотрясаются от рыданий. В растерянности она опустилась рядом и заплакала сама. Она прижимала к себе Витю в его старой заношенной курточке, гладила его темные, коротко стриженные волосы и причитала:
