– Ваше пожертвование было принято нами с благодарностью, – сказал просветленный на китайском языке после некоторого молчания. – Спрашивайте, что хотите узнать от меня. Как вас зовут?
– Акира, о уважаемый учитель. Я наполовину японец, наполовину монгол. Здесь, в Сеуле, я по делам службы. Меня очень заинтересовал корейский дзен-буддизм. Я хотел погрузиться в постижение пустоты. Однако завтра я не по своей воле улетаю в Токио. Поэтому, с вашего позволения, я спрошу вас о том, что волнует мою далекую монгольскую родню.
Монах кивнул. Он словно бы отсутствовал, но все при этом слышал. Он сидел на циновке, и Зоригто тоже опустился на циновку.
– Мой родной дедушка, отец моей матери, был расстрелян красными. Не ведаю как, его младший сын и мой дядя по имени Буда, совсем мальчик, был отдан в приют. Он сбежал оттуда, и нам о нем ничего не известно. Он с ранних лет хотел посвятить свою жизнь Будде. Не слышали ли вы что-нибудь о таком человеке? Сейчас ему двадцать восемь лет.
Просветленный долго молчал, неторопливо и сосредоточенно перебирая четки из белого морского жемчуга. Молчание затягивалось, однако же приносило просителю покой чувств и мыслей.
– Снимите носки, – неожиданно попросил вопрошаемый.
Эрдэнеев снял туфли на входе. Не без некоторой паузы непонимания он стал снимать носки. Монах заметил:
– У нас есть учение подобий. Поскольку речь идет об исчезнувшем, методом простого передвижения я хочу сделать выводы, увидев пальцы ваших ног. Образ вашего дяди в вашем сердце. Оно посылает импульсы-образы повсюду. Невидимое на сердце может проявить себя очевидным образом в конечностях. Именно пальцам ног ваши мысли о беглеце ближе всего. Поставьте правую ступню на эту скамеечку.
Он выдвинул низенькую бамбуковую скамеечку перед собой, и Зоригто, поднявшись на ноги, опустил на нее правую босую ступню, влажную от излишнего для него зноя и влаги сеульского дня.
– У вас второй палец длиннее первого. Это нечасто бывает, это склонность быть руководителем, – глубокомысленно заметил монах.
Какое-то время он разглядывал пальцы и наконец сказал:
– Ваш дядя по имени Буда жив. Бежав из приюта, он оказался в ламаистском храме, предположительно на территории Маньчжоу-Го. После захвата Маньчжоу-Го красными Буда направился в сторону Тибета и сейчас определенно подходит к его вратам, одолевая крайнюю усталость… Можете надеть носки.
– Спасибо, – сказал Эрдэнеев.
Он-то, спрашивая о Буде, имел в виду совсем другое: не встречался ли человек с таким именем лично самому просветленному монаху?
А получил ответ, словно сотканный из воздуха и пространств, правдивость которого не представлялось возможным проверить.
Витя Камарин помогал матери торговать в выходные дни летом и осенью на каменском базаре. Он по копеечке с разрешения матери откладывал деньги для себя и в октябре отправился в книжный магазин, открывшийся в поселке. Он купил большую карту мира на стену и нашумевшую новую книжку Николая Носова «Витя Малеев в школе и дома». Карта пригодится, когда ребята, приходящие к нему, чтобы вместе учить уроки, будут находить на ней и запоминать географические названия, больше всего интересуясь близлежащей Юго-Восточной Азией, ареной новых боевых действий на Корейском полуострове.
Витя чувствовал себя всемирным человеком. Может быть, это ощущение навеяли ему рожь и пшеница Всемирного поля? Оно начиналось за огородами и восходило к отрогам Хамар-Дабана. Витя знал, что Всемирное здесь означает «распаханное всей общиной». Однако слова «община» и «мир» разошлись теперь достаточно далеко, а планетарная всемирность была приближена к каждому советскому человеку революцией и Второй мировой войной. Для Вити Всемирное означало «планетарное». Когда он выходил к краю поля посмотреть, как наливаются колосья, а они клонились под ветром, прилетающим из далеких далей, это поле было для него символом огромного мира. В нем живут угнетаемые буржуями трудящиеся, с надеждой смотрящие на Советский Союз, откуда придут моральная помощь и хлеб.
Карту мальчик повесил над своей кроватью, а книжку спрятал от младших на чердаке бани. Когда ее читать? Приходя из поселковой средней школы за два километра, дома он не имел и минуты отдыха. Варил щи для Сони, Саши и себя, а если мать отпустят с работы раньше, то и она ела свежее; играл с малышами, возил воду, стирал детское, чистил у свиньи и поросенка, делал уроки до темноты, чтобы долго не жечь керосин. Это в октябре, когда работы меньше.
