Стояла беспросветная темень, чуть подсвеченная серыми самосветящимися искрами снежной метели. Где искры пропадали, вырисовывался большой черный силуэт. Видно, медведь-шатун рвал двери, пытался прорваться в стайку с коровой. Или это побродяга-зэк, из числа выпущенных по амнистии минувшим летом? Василий быстро обулся, нашел ушанку, накинул на исподнее тулуп, взял заряженное ружье и выскочил на крыльцо. Черное тело, завидев его, молча метнулось в огород, за которым высились мрачные ели и кедры тайги, гулко подпевающие ненастью. Василий вернулся в избу. Утром того же дня охватили его жар вперемежку с ознобом. Он смертельно занедужил. Никто не понимал, что он терпит из последних сил, чтобы дочь Клава вышла замуж за удалого гармониста-песенника Мишу Сутанова. А только Клава вышла замуж, отец и преставился. Один Камарин, Валерий, был в люльку положен, другой Камарин, Василий, – во гроб.
Мрачный пятьдесят третий год заканчивался. Мужики за это время повадились сильно пить водку и бражку. Павел Камарин нет-нет да и стал приходить домой нетрезв, пока жена на крыльце не отхлестала его по лицу вожжами. Что было делать: на Павле был толстый полушубок, одно краснорожее продутое ветрами лицо было наголе. У них случилась первая ссора. Какая бы еще другая баба решилась бить мужа! Павел не посмел тут даже и матюгнуться. Поскольку гордость не позволяла быть битым еще раз, нетрезвым домой он больше не являлся. Приструнил мужиков, чтобы не выглядеть среди них белой вороной:
– Вы чо, мужики, детей надо ростить. Скучно кажное утро думать, как бы на бутылку скинуться.
А мужики были уже пьяны, вразнобой ревели они популярную песню «На селе горят огни», а всех громче – молодой Миша Светитель, электрик, Михаил Васильевич Камарин. Он тянул провод с заводской подстанции, чтобы в избах появилось электричество.
Соне первый год после рождения брата Валеры запомнился как самый мрачный. Последующий запомнится таким же. Она родилась после войны, не помнила голодную пору первых двух лет своей жизни.
Два года прошло без особых примет. Пятьдесят пятый год запомнился тем, что в июне проходящий утренний пассажирский сбил насмерть корову Ракету. Она вздумала переходить на пастбище не по ледяной воде горной реки под железнодорожным мостом, а поверху, через травку и рельсы. К этому стремилось все стадо, и не всегда удавалось загнать под мост строптивых буренок.
Это был год, когда Витя Камарин стал девятиклассником. В предыдущем году повсеместно было отменено раздельное обучение девочек и мальчиков, введенное в военном сорок третьем, как это было прежде в дореволюционных гимназиях. За нынешней отменой не в последнюю очередь стоял уход товарища Сталина. Вместе с возвращением в армию погон и полупризнанием религиозных верований тогда, в войну, это выглядело подобием возвращения исторических традиций. И вот – новый возврат к совместному обучению. В школах, отдаленных от Улан-Удэ, в школах с небольшим количеством учащихся, преимущественно сельских, раздельное обучение и не появлялось. Недавно построенной вместе с рабочим поселком каменской средней школы оно тоже не коснулось. После ставшей обязательной семилетки большинство школьников уходили трудиться или поступали в фабрично-заводские училища. В двух девятых классах Витиной школы было двадцать три парня. Их воспитанием занимались учителя-мужчины, бывшие фронтовики. Послушаем рассказ Вити об одном школьном эпизоде.
– Утром Евгений Александрович Дубровин, капитан, наш школьный учитель военного дела, или военрук, как сокращенно называлась его должность, сказал, что на семь вечера он назначил нам десятикилометровый кросс с оружием и полной выкладкой. Как давно соскучившиеся по воле скакуны, как ихтиандры, созданные для моря, но вынужденные томиться под солнцем на берегу, мы встретили его сообщение бурей восторга. Без десяти семь мы, парни из двух девятых классов, двадцать три человека, стояли в строю на спортплощадке за главным зданием школы. Крепления лыж, ремни рюкзаков и винтовок – мосинских трехлинеек подогнаны надежно для любых ситуаций; одежда по погоде (декабрь, минус тридцать по Цельсию). Настроение у нас было приподнятое, такое, что почти не чувствовался за спиной немалый груз. Взводный, мой одноклассник Игорь Волохов, с шиком кинув ладонь к ушанке, доложил о нашей готовности. Евгений Александрович кратко, жестко, без эмоций пояснил задачу. Игорь, встав во главе цепочки, скомандовал (в подражание нашим отцам – участникам Великой Отечественной войны, было принято у нас, хотя в двух классах учились не только они, но и буряты, татары и немцы): «Славяне, вперед!» И мы мигом исчезли в зимних сумерках сначала за домами, а потом и в темноте близкого леса.
Когда, вернувшись, стали чистить и сдавать оружие, вдруг раздался удивленный голос Генки Никитина, или Никиты, в нашем ребячьем обиходе:
– Братцы, я потерял затвор!
