Многие школы строились на месте храмов – это касалось и элитной школы № 239, воздвигнутой на намоленном месте. Жилья катастрофически не хватает, из сел в Москву на стройки и заводы прибывают и прибывают жители провинции. Столица, «витрина социализма», своими огромными магазинами и прилавками, полными товаров, поражала воображение приехавших.
Батору было страшно выходить на ее грандиозные улицы, хотя и был он совсем не робкого десятка.
Путь его в школу пролегал по местам воистину историческим. Все помнят драматичную картину художника-передвижника Василия Перова «Тройка». На ней трое детей-бедняков тянут на горку обледеневшие сани с бочкой воды. На картине достоверно запечатлена горка Рождественского бульвара вблизи от школы № 239, стена и башенка справа от горки – это существующая поныне монастырская ограда. Видны на картине и силуэты колокольни и храма Петровского монастыря. На Трубной, названной так потому, что под ней протекает заключенная в трубы река Неглинная, был водоразборный бассейн, откуда воду развозили по домам.
Вид перед сыном Жамсо Тумунова открывался красивый, с Рождественским бульваром, идущим по одному из семи московских холмов, с дальними планами Петровского монастыря, зеленью старых высоких деревьев летом и узорами куржака на их корявых ветвях зимой. На одном из каменных домишек, невесть как доживших до середины двадцатого века, висела мемориальная доска, извещавшая: «Здесь родился и жил Денис Иванович Фонвизин». Пьесу «Недоросль» Фонвизина изучали все советские школьники.
Дети советских народов приезжали в Москву, чтобы ощутить общность интересов и укрепить дружбу, впитать столичную культуру. Эта культура для мальчика Батора Тумунова из Бурят-Монголии пока оборачивалась войной на тяжелокаменных улицах, равнодушных к детскому горю. Но все переменилось в один день, в пятницу шестнадцатого декабря сорок девятого года.
В школу он отправился, как всегда. Когда пересекал Трубную площадь, услышал вдруг из динамика громкое:
Это были слова из песни «Москва – Пекин», сделавшие известным автора стихов Михаила Вершинина. Ну а автор музыки, композитор Вано Мурадели, был известен широко и до этого. Он был яростным приверженцем Сталина и даже, не будучи грузином, но родившись в Гори, как и Сталин-Джугашвили, изменил свою фамилию Мурадов на грузинский лад. Мао Цзэдун приглашал композитора в Пекин, так ему понравилась песня. Автор же стихов Вершинин-Шульман считался человеком весьма легкомысленным, слова к песне были его разовым успехом. Батор уже не однажды слышал ее по радио. И сейчас, поглощенный тревожными мыслями о новом жестком кулачном бое, он не подумал о том, что «китаец» – это ведь он, он сам! Бодро, в такт песне, он миновал несколько домов, завернул за угол. А там его глазам предстала знакомая стайка школьных драчунов, которые явно поджидали его. Он половчее перекинул кожаную командирскую сумку с учебниками. Отец ведь у него был командир. Двое мальчишек кинулись к нему:
– Брат, друг! Ты нам друг вовек!
Эти слова насторожили Батора. А что, если это подвох? Как в русской сказке, где хитрая лиса петушка песней обманула? И сейчас он получит от парней в ухо? А парни снова:
– Брат, друг, тебя директор ищет! Бежим в школу!
Ничего не понимая, Батор помчался как заединщик со стайкой былых недругов. В вестибюле школы поджидал его, волнуясь, дежурный учитель. Он препроводил мальчика к директору. Директор давай обнимать ученика.
– Ваш вождь к нам в Москву приехал!
– Какой? – удивился Батор. – Наш вождь – товарищ Иосиф Виссарионович Сталин!
– С вашей родины приехал!
Тут мальчику вспомнилась песня «Москва – Пекин», звучавшая над Трубной площадью.
– Товарищ директор, я не китаец, я бурят-монгол!
– Бурят? Да еще и монгол? – В голосе директора прозвучала ирония, словно он услышал неверный ответ у школьной доски. – Не выдумывай!
Тут директор мог бы процитировать Сталина: «У людей Востока богатое воображение!» Но Сталин произнесет эти слова попозже, поближе к дате подписания договора четырнадцатого февраля следующего года в беседе с вьетнамским лидером Хо Ши Мином.
– Не выдумывай! Ты, мальчик, – китаец! Беги домой, сними эту серую гимнастерку, надень белую рубаху, почисти ботинки и будь как штык к двенадцати часам!
Как раз в сорок девятом была введена единая школьная форма, отмененная когда-то декретом революции. Ведь тогда в школы пошли дети бедняков, а текстильная промышленность, как и всё на свете, была почти разрушена лихолетьем. С нового учебного года Батор носил полушерстяную гимнастерку с блестящими металлическими пуговицами, перепоясанную кожаным ремнем с тяжелой пряжкой. На улице к верхней одежде добавлялась фуражка с козырьком и школьной кокардой. Он кинулся домой, а над площадью все так же бравурно звучало «Москва – Пекин! Москва – Пекин!». К назначенному часу мальчик снова был в школе. В накрахмаленной матерью белой рубахе, тщательно ею причесанный и отмытый.
