Мы ринулись к нему. Действительно, там, где должен быть затвор, у Генкиной винтовки зияла пустота. Игорь сбегал за Евгением Александровичем. Тот, выслушав Генку и осмотрев винтовку, тем же тоном, что и два часа назад, скомандовал строиться. Снова лыжи на ноги, рюкзаки и винтовки за плечи, снова: «Славяне, вперед!» – и снова туда, где были: в холод и темноту густого и глухого прибайкальского леса.
Пробежав километра три, Игорь скомандовал привал – не для отдыха, а для анализа, как и где искать. Мы все с надеждой смотрели на Никиту: вспоминай, где ты затвор посеял, ведь ты у нас один из лучших математиков и физиков школы, вари же, вари, твоя умнейшая голова, где нам рыть почти метровый снег. (Потом Генка окончит два вуза, в том числе Киевский институт инженеров гражданской авиации, и станет штурманом, мы не просто так обращались к его умнейшей черепной коробке.)
– Вспомнил! – вдруг закричал Генка. – У флажка!
И пояснил: у красного флажка, которым Евгений Александрович пометил путь пять километров – середину кроссового расстояния. На привале Генка бросил винтовку в снег прикладом вниз. Наверняка затвор соскочил с предохранителя и остался там. Мы рванули вперед. Добежав до знакомого места, сняли лыжи, винтовки и рюкзаки и стали ногами, а больше руками искать злополучный затвор. И нашли!
Каждый стукнул Генку по спине не от злости, а от радости, и мы весело, с горки на горку, покатились вниз, в школу, к Евгению Александровичу. Мы знали, что он ждет нас в своем кабинете, курит «Беломор» и по привычке постукивает пальцем по столу.
Снова чистка и сдача оружия, снова построение. Мы напряженно ждали, что скажет учитель. Но он задумчиво ходил вдоль нашего строя и молчал. Да и что сказать? Ругать? Но ведь нашли! Хвалить? Но ведь потеряли! Он был настоящий командир и педагог, он ничего не сказал, предоставив осмысливать случившееся каждому из нас. Прозвучало лишь одно слово, единственно верное и самое нужное:
– Разойдись!
Домой я добрался в первом часу ночи. Мать сидела у жарко натопленной плиты и что-то чинила из нашей ребячьей одежды при свете тусклой электрической лампочки. В село провели свет с заводской подстанции. Шумел чугунок с кипятком, сладко пахло картошкой, поджаренной на свином сале.
– Ты что так долго? – тихо спросила мать.
Я, уминая картошку, стал рассказывать, что у нас произошло на вечернем уроке военного дела.
– Так вам, разгильдяи, и надо, – вдруг услышал я за спиной голос отца. – Молодец Дубровин, надо ему подсказать, чтобы побольше гонял вас.
Сказал, как отрезал, мой батя, труженик и солдат, перевернулся на другой бок и праведным сном заснул.
Утром в восемь часов мы все были на уроках. Никто не простудился, но самое главное – ни одна мать не прибежала ни к директору школы Владимиру Ефимовичу Кожевину, ни к завучу Николаю Прокопьевичу Суворову, ни к нашим классным руководителям Юрию Яковлевичу Родионову и Виктору Сергеевичу Крачевскому, ни к Евгению Александровичу Дубровину. У всех у нас были не только настоящие учителя, но и умные мамы. Они понимали, что мужчин воспитывают мужчины и женщинам вмешиваться в это святое дело никак нельзя. Я в тот день вычитал в одной библиотечной книге древнеримскую пословицу: «Плавать по морю необходимо, жить не необходимо».
Осенью, когда копали картошку, на нашем огороде я откопал монету петровского времени – медный, позеленевший от времени пятак, верно, оброненный моими предками, первопроходцами Сибири. О своей находке я написал заметку в районную газету «Прибайкалец». Заметку напечатали. Я тогда окончательно решил стать сначала журналистом, а потом писателем. Для будущей учебы я выбрал Урал и город Свердловск. Когда я сказал об этом отцу, он покачал головой:
– Смотри, Витька, мы ничем тебе не поможем. Денег у колхозников нет.
Я сказал сам себе: «Плавать по морю необходимо. Жить не необходимо». Но не произнес это вслух.
Витя Камарин мечтал стать писателем, но совершенно не знал, что творится в литературном мире республики. В школьной библиотеке он часто брал новые книжки. Так он прочел поэму Цэдэна Галсанова «Ангарский военком» о командире партизанского отряда Павле Балтахинове, написанную в духе народного улигера.
Галсанов рисовал ночь перед гибелью Павла Балтахинова. Ему удалось убедительно передать состояние тревоги – не оттого ли, что угроза нависла над ним самим? И вообще, не оттого ли, что жизнь людей всегда полна тревоги, как бы они ни жили, к чему бы они ни стремились.
В пятидесятом году, после провала издания четырехлетней давности, выходит поэма о Сухэ-Баторе Жамсо Тумунова. Он значительно переработал ее. Недавнее присутствие на праздновании стопятидесятилетия Александра Пушкина в Москве для Жамсо было знаком восхождения. Он придет на помощь старшему товарищу Галсанову в нужный час.
