А там, на очищенном от снега пустынном перроне, стоит и смотрит вдаль среднего роста, скромный видом азиат. Он кого-то поджидает! Жамсо Тумунович ободрился, кинулся к нему пожать руку. Друг не подвел! Он поприветствовал семью Тумуновых на чистейшем русском языке. Мужчины стали разговаривать о литературных делах, жена Ханда Лубсановна и сын Батор молчали. Тогда не было принято женщинам и детям вмешиваться в мужские беседы. Мужчины пошли впереди, смеются, разговаривают. Отлегло на душе у жены и сына, поверилось им, что дома муж и отец поправится и все будет как раньше. Сели в поезд, устроились в купе. Жена тихонько спросила мужа: «Откуда он, этот мужчина?» – «Молчи!»
О том, что попутчиком семьи был великий китаец Сяо Сань, жена и сын узнают позднее, когда откроют его «Избранное», вышедшее в пятьдесят четвертом году в Москве, и обнаружат дарственную надпись на русском: «Дорогому товарищу Жамсо Тумунову на память о совместной поездке Москва – Пекин». И размашистая подпись автора книги.
Поезд Москва – Пекин был новшеством: первый его курьерский состав от перрона Ярославского вокзала Москвы отошел тридцать первого января текущего года. Вагоны поезда были только купейные, ездили в них дипломаты, партийное руководство, специалисты. Дорога от Улан-Батора до границы с Китаем будет сдана через год, а это значит, что прохождение поезда по строящейся магистрали требовало особого режима.
Утром одиннадцатого января пятьдесят пятого страдающий от обширных болей Жамсо Тумунов сдал свою статью о книге Сяо Саня в редакцию газеты «Буряад-Монголой Унэн». Работа истощила его последние силы. На другой день, двенадцатого января, он дал записку сыну Батору и послал его в малый правительственный гастроном, располагающийся напротив Гостиных рядов. Прихватив с собой закадычного друга Юрика Балдано, Батор отправился туда, и они вдвоем с Юриком принесли домой ящик водки. Отец разливал эту водку друзьям, пришедшим проститься с ним. Сам он был совершенно трезв и спокоен. В три часа ночи следующих суток сердце тридцативосьмилетнего воина и поэта остановилось.
Друзья и вся республика прочли в газетах некролог и последний материал Жамсо Тумунова, сопровожденный строками стихотворения Сяо Саня.
Сяо Сань не позднее других узнал о смерти товарища: очевидно, ему об этом сообщили московские писатели, – и отправил из Китая его семье телеграмму с соболезнованиями. Среди всех своих забот и дел не забыл о ней.
Поезд Москва – Пекин проследовал через Монголию железнодорожной магистралью, на которой тщательнейшим образом, изощренно «готовил» диверсионный акт наш Зоригтошка. Час икс приближался. Герой затосковал. Было понятно, что, поскольку все, по сути, готово, к нему, капитану Акире, скоро поступит приказ дать сигнал взрывным устройствам. А это значит, пора позаботиться о себе и близких, то есть каким-то способом исчезнуть. Как это обставить? Вспоминались истекшие два с лишним года. А ведь никогда он так долго не жил ровно и спокойно, как нынче в Монголии, в диверсантах!
По прибытии в Улан-Батор в трагическом пятьдесят третьем Эрдэнеев ощутил себя как в конечном пункте, дома. Сухой и жаркий воздух лета, юрты, люди, верблюды, кони, домашний скот – все находилось в круговороте простой и выверенной веками жизненности. Первые два дня Эрдэнеев бродил как зачарованный, словно забыв обо всем. Он был доволен, что дорога привела его сюда. Взял коня, ускакал на нем за Байянгол, с незнакомыми аратами ел боодог у костра, ночевал в степи. Потом снял небольшую юрту поближе к железнодорожному вокзалу. Тут к нему и наведался Хунбиш. Имя, означающее «Не человек», очень к этому господину неопределяемой национальной принадлежности подходило. Имя-прозвище.
– Ну, – сказал Хунбиш, зайдя в юрту (значит, следил), – где потерялся, Эрдэни?
– Где потерялся, там и нашелся, – не церемонясь, грубо ответил Зоригто (теперь его звали Эрдэни). – Знакомился с местностью.
Хунбиш поморщился. Он тоже не скрыл своего настроения. Агент должен был сразу же по прибытии встретиться с ним и получить инструкции.
– Сейчас мы отправимся к Борису Пурэву знакомиться с объектом «Два-ноль», – сказал, не присаживаясь.
– У слишком прыткого зайца на пяточных сухожилиях помет, – вспомнил Зоригто-Эрдэни монгольскую пословицу и закурил японскую сигаретку, поскольку показать норов было в его стиле.
Хунбиш, очевидно, был предупрежден о строптивости агента и присел на кованый сундук у входа. Но тут же встал, поднял крышку сундука и посмотрел, что в нем. В сундуке было пусто.
– Я бы показал, где остановиться, – вкрадчиво произнес.
– Сам нашел. Надо друзьями из местных обзаводиться, а не ишаками и шакалами из наших.
– Курить надо монгольскую трубку, советские папиросы «Казбек», на крайний случай, – заметил Хунбиш.
– Знаю, – ответил Эрдэнеев, гася сигаретку. – Идем.
– У Бориса юрта на реке Дунд-Гол, – заметил Хунбиш.
