Полковник ехал в Москву с отчетом и к жене Киоко. Японская его семья жила там уже два года по официальной линии японского торгового агентства. В тот час, когда особисты взяли Хунбиша, а в Москве это глубокая ночь, Киоко, Томоко и Мэнэми, малютка-дочь Киоко и Зоригто, были перевезены в неизвестную им прежде старую квартиру Эрдэнеева. В час ночи по московскому времени для всей семьи наступил час Быка – время отдыха, созерцания и наслаждения внутренней свободой, столь важной для всех.
Эрдэнеев медленно снял шинель, новую, со склада, и теперь уже пахнущую свежим снегом непогоды, белый шарф, серую папаху. Разместил все это на вешалке купе и захотел было закурить. В кармане кителя нащупал простенькую трубку, подержал в руке, сердито открыл окно и выбросил в снег. Он может теперь курить только японские сигареты! Он пошел к проводнику-китайцу и спросил его по-китайски:
– В поезде продаются японские сигареты JT?
Проводник встревожился:
– Как вы можете такое подумать, товарищ, – японские?!
Двери одного из купе были открыты. Китаец, который сидел в нем, читая газету «Жэньминь жибао», приветливо кивнул Зоригто.
– Вы курите японские сигареты JT?
Китаец удивился и пригласил Зоригто присесть рядом.
– Товарищ, вы меня удивили. В социалистическом Китае японские сигареты JT?
– А почему нет? Нигде нет свободы.
– Нигде, – согласился китаец. – Давайте знакомиться. Сяо Сань, дипломат и поэт.
– Зоригтошка из Кырена.
– О, уважаю ваш народ. У меня был друг – ныне покойный писатель Жамсо Тумунов. Один из лучших людей Земли. Не слышали о таком?
– Знал. Слышал.
– Может быть, вас устроят китайские сигареты «Huang He Lou»?
– О, конечно, о таких я и не мечтал.
Для Зоригто наступала новая пора жизни.
Двоюродный его брат, дуу Жима, годом раньше расстался с бездетной красавицей Норжимой, и сейчас ахай принимал решение за него. Он отдавал дуу в жены Долгор. Он не сомневался, что дуу с ней встречается: «Повадившаяся ворона тринадцать раз прилетает». Так гласит монгольская поговорка. Эрдэнеев вызывал Намжилова телеграммой на вокзал Улан-Удэ для разговора. Вот тебе и сон, и покой. Вот тебе и час икс, ужасный и смертельно опасный.
Утро встречи и знакомства с Павлушей было радостное-радостное. Такого легкого, окрыляющего утра давно не помнили в доме. Читинский поезд прибывал на станцию Тимлюй около шести утра, а в пять взрослые уже не спали. Старая мать осмотрела избу, чтобы убедиться, как следует ли она вычищена и выскоблена, блестят ли еще после вчерашней мойки окна. Испеченные вчера же хлеба она держала в кадке и в прохладной кладовке. Она сходила осмотрела хлеба, приподняв белый ситцевый платок и шаль, которыми они были укрыты, вдохнула хлебный аромат, дающий бодрость. Потом пошла в садок нарвать букет цветов. Нарвала большой и пышный: в нем были и астры, и крупные махровые маки, и нижегородские мальвы, и кустанайские синие ромашки, и водосборы, выкопанные когда-то в тайге, и китайская гвоздика, и крымские флоксы, и левкои. Мать поставила букет в большую банку с водой во дворе в центре стола. Летом готовили в летней кухне с маленькой печуркой, ели на свежем воздухе, а в дождь за маленьким столиком летней кухни, под звуки дождя и пение печного огня.
Пока мать собирала букет, отец сходил на конный двор, находившийся через избу, запряг коня в телегу, и было слышно, как окованные железом деревянные колеса телеги прогрохотали по гравийной дороге улицы мимо закрытых ворот. Жена не посмела сказать мужу, чтобы он надел рубашку понарядней, сам он придумал надеть серую рубаху в синюю, бордовую и зеленую полоску, что отдал ему в прошлом году сын Витя, да и серую кепку поновее. На поясном ремне у Павла повседневно висел нож-тесак в кожаных монгольских ножнах, но сейчас и это повседневное отдавало парадностью.
Все пребывали в странном, откуда-то снизошедшем на них волнении. Может быть, их посетило воспоминание, как четверть века назад Виктор приезжал сюда с маленьким сыном Мирославом, начинал энергично командовать всеми, расспрашивать мать и отца, как жизнь. И все приходило в непостижимо праздничное движение, приподнятое настроение вселяло уверенность, что все не случайно, неспроста. Виктор, а не отец с детских лет был негласным главой дома. И это произошло либо оттого, что внука изначально воспитывал дед – унтер-офицер царского времени Петр Маросеев, либо оттого, что отец, Павел Камарин, сделался так отдален от всех и молчалив после боев и ранения под Москвой. А может быть, так проявлялась собственная природа Виктора: быть впереди, всех вразумлять, обеспечивать благами, не выпускать никого из круга коллективного созидания. Петь песни, читать стихи, крепко отлупить, если надо. Последнее касалось младших братьев, а они под руку не попадались давно, горячая встреча случится в празднование семидесятилетия матери на будущий год.
