И вот демонстрация торжественными и шумными волнами идет по центральной площади Свердловска перед трибунами областной партийной власти. Студенты стремительно разворачивают свои транспаранты. «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это…» – поют они. Виктор Камарин знает эту песню. Он расправляет плечи. Иго коммунистов надо сбросить, с этим он согласен полностью!..
Его очередь заходить в кабинет декана. Кроме декана там сидит неизвестный строгий человек средних лет.
– Участвовал?
– В чем? – искусно изумляется студент, обладатель тайного шестого чувства, и по-колхозному утирает нос рукавом пиджака.
– В демонстрации Седьмого ноября.
– Конечно, участвовал. Я же комсомолец!
– Пел?
– Пел наши любимые советские песни!
– Что еще можешь сказать?
– Погода была холодная. Напомнило это мне, товарищи, как в одна тысяча девятьсот семнадцатом мерзли в Петрограде наши революционные матросы!
– А еще что можешь сказать?
– Спрашивайте, товарищ! Я отличник средней школы!
– Кто родители?
– Колхозники из Бурят-Монголии.
– Ступай.
Наступил час икс и для Эрдэни, Зоригто Эрдэнеева. Он теперь жил на квартире, которую получила Долгор (ее стали звать Марина) как вузовский преподаватель, на время работы. Конечно, Зоригто «познакомился» с ней в Улан-Баторе впервые и на виду у публики! Это было намного более волнующе, чем их первое знакомство в Улан-Удэ после войны. Теперь же агент отправил семью в Улан-Удэ. «Возможно, вскоре мне придется скрываться, – сказал он жене. – Искать меня придут к тебе… Как мне самому жаль, что час икс наступает. Нигде я, Бусадаг, не жил так ровно и так долго, так счастливо, как в Монголии».
На дворе стоял поздний ноябрь, когда в Улан-Баторе холодно и ветрено, пустынно вьется дымок очагов и печей над юртами и избами. В таких домах и квартирах, как у Эрдэнеева сейчас, беззаботно и тепло круглый год, не верится, что возможны потрясения и перемены.
Еще не забрезжил рассвет, явился Хунбиш. Отсутствие любовницы Марины и ее сына было на руку. Эрдэнееву хотелось спать, в тепле морил сон равнодушия. Нечего уже делать, все сделано. «Но что-то задерживается взрывотехник». Выразил недоумение и недовольство: «Чего, вот чего мы связались с пятьсот пятым? А с кем же еще было?». Хунбиш пояснил, что у него есть собственный дублер взрывотехника, и если с этим что-то случилось – заболел, напился пьян, – то спустя два часа он даст знак своему, и тот явится. Хунбиш по докладу Эрдэни считал, что ночью движение поездов на монгольской и на новейшей ветке, ведущей к границе с Китаем, было остановлено, и по путям прошли три автодрезины: первая устанавливала взрывные устройства согласно карте, полученной от «пятьсот пятого», вторая проверяла работу первой, а третья – второй.
Агент закурил японскую сигаретку: «Здесь-то можно курить японские сигареты!». Хунбиш нервничал. «Эрдэни, да вы буквально дрожите», – заметил он. «Как мне не дрожать, если меня знобит, – заорал Зоригто. – Я уже две ночи не сплю, проверяя установку взрывных устройств. Нет, три ночи не сплю! И вообще, вы хотя бы понимаете, что будет через час? В воздух поднимутся тысячи рельсов и шпал, фрагменты вагонов и тел. Это же провокация для начала Третьей мировой войны!». В дверь постучали условленным стуком. «Открывайте! Пришел пятьсот пятый», – сказал Зоригто Хунбишу. «Сам открывай. Твоей бабы квартира». Зоригто открыл дверь. Разинул рот, чтобы ему, не мешкая, засунули кляп. И пока его вязали и укладывали на пол «без сознания», другие товарищи повязали Хунбиша. В прихожей на молодца надели мешок, и последнее, что он видел, – это неподвижное тело агента на полу, кляп во рту и «кровь», вытекшая из его носа. Через час-другой Хунбиш начал давать показания, а через пару дней Эрдэнеев под собственным именем, в зимней шинели с синими, так похожими на летные, погонами, в каракулевой папахе полковника открыто сел в курьерский поезд Пекин – Москва. В купе он ехал один и попросил не тревожить его: «Если я усну, разбудите меня, пожалуйста, на станции Улан-Удэ». Курьерский тронулся, плавно набирая ход, и полковник вспомнил оставшегося в убогой холодной юрте хранителя взывсредств и оружия Бориса Пурэва. Они были одногодки, обоим нынче исполнилось по пятьдесят лет. Оба из купеческих семей, представленных когда-то в Урге. Зоригто уже тридцать три года служит Советам: армии и контрразведке. Поначалу хотел вильнуть, осесть в Японии. Но обстоятельства, события, время и медленно текущая повседневность перековали его. Незаметно для себя он стал служить советскому народу не формально, а обдуманно. Борис Пурэв готовил месть Монголии, собирал в одном месте взрывчатку и оружие. Но вдруг подвинулся в философии, затосковал и пришел к буддизму. Бориса товарищи Зоригто обещали не тронуть. Он стал глубоко мирным человеком. Вот что делает с людьми время! Выйдешь в жизненный путь и, если будешь наблюдательным, не раз переосмыслишь его.
