Когда отец ушел из рыболовецкой бригады, то устроился пастухом. Решил жить без руководящих должностей. И вот один раз он переплывал Селенгу с островов через протоку, не подтянул подпруги, и седло сползло. Седло сползло, и он оказался в воде. Начал тонуть, нахлебался воды, с жизнью прощался. Сознание уже терял и увидел на берегу Валерку, но скорей всего, меня. «Бегает по берегу сын и зовет меня. Дай-ка я напоследок его обниму! Подбежит сын, и туда-сюда, и по воде, и везде». Отец бултыхался – и вдруг хватанул землю ногами. Я помню, как он это рассказывал. Я сидел за столом, вместе чай пили с материными шаньгами. Матери он рассказывал, а та держала на руках маленького Валерку. Он мог и Валеру видеть, и меня. С той поры он всегда подтягивал подпруги. Чтобы коню было удобно есть, ему расслабляешь подпруги. А прежде чем поехать, их надо затянуть. Чтобы седло, когда едешь, не сверзилось набок.
Александр и Мирослав Камарины пошли обратно через деревенские улицы. Миновали водокачку, очутились на улице Школьной. И снова Александр в память об отце и своем детстве принялся за рассказ:
– В школе очень строго было поставлено: никогда не опаздывать на уроки, всегда приходить с подшитым чистым воротником, с подстриженными волосами и ногтями. Каждый день уроки начинались с того, что дежурная, которая следила за мокрой тряпкой, следила, чтоб был мел, она же была санитаркой, проверяла руки, уши, воротнички. Кто был грязным, того отправляли домой приводить себя в порядок.
Когда мы из деревни перешли в поселковую восьмилетку, были воскресники по уборке территории. Осенью сгребали листья, макулатуру сдавали, сколько скажут. Были вылазки металлолом собирать. Выходили на воскресники высаживать тополя. Озеленение поселка проводилось нашими силами. Обязательное было – это два дежурных по классу, они после уроков оставались и мыли пол. Парты мыли, чистоту наводили и шли в учительскую, вызывали классного руководителя или другого учителя, чтобы засвидетельствовал это. И шли домой. На уроках пения мы разучивали русские народные песни. Нас, младших, на переменах учительница организовывала, мы выходили с играми «А мы просо сеяли-сеяли», «У медведя во бору», ловили друг друга. Песню мы пели «Во поле березка стояла», все время пели. Постарше стали петь песни Гражданской войны – «Щорс идет под знаменем, красный командир». В года моей учебы была сначала хрущевская оттепель, а потом брежневское правление было – свобода невероятная.
Я в седьмом классе вступил в комсомол. Сам захотел. Нас четыре или пять человек было из класса. Брали с нас заявление, две рекомендации от коммунистов. Они несли ответственность за поведение того, кому дали рекомендацию. Мне одну дал Гоха Камарин, лесничий. Вторую дал тети-Степин муж дядя Костя, бригадир. Я принес, и нас торжественно в райкоме в Кабанске приняли, выдали комсомольские билеты. Мы по две копейки платили ежемесячные взносы. Меня выбрали комсоргом. Работа была номинальная, но в девятом классе, это в шестьдесят шестом году, мы с парнями попали круто. Была первомайская демонстрация. Нам было лень стоять и выслушивать митинг. У нас, у комсомольцев, на древках в руках были портреты членов политбюро. И мы попытались их кому-нибудь всучить, чтобы уйти. Никто не брал. Мы их приставили к фанерным транспарантам и ушли. А народ оказался наглым, никто эти портреты не подхватил. Они упали, и по ним все колонны прошли. Все наше политбюро было растоптано. Стали выяснять, кто это сделал. Девчонки, вечные ябеды, донесли, или неизвестно кто донес, но нас всех вычислили, и директор наш знаменитый, Владимир Ефимович Кожевин, нас пропесочил. Потом приехали из Кабанского райкома комсомола с допросом, допросили и сказали: «Мы не будем вам портить жизнь, исключать из комсомола, поскольку вы собираетесь в будущем поступать куда-нибудь в вузы». Мы говорили: «Да, мы поедем поступать. Мы осознали ошибку, больше так делать не будем». Раскаялись во всем. «Мы понимаем, что вы это сделали по дурости и не думая о последствиях». Нас отпустили с миром, и мы больше так не делали. Я был делегатом всяких конференций комсомольских. Ездил в Кабанск, нам доклады читали, выдавали литературу.
Тут Камарины подошли к начальной школе. Рядом с ней росли старые-престарые двухсотлетние сосны, стояли турник и брусья для спортивных занятий. Школа эта раньше была церковно-приходской при храме. Весь советский период в нем был клуб с кружками и кинозалом, но нынче это здание сгорело. Оно было из лиственничных толстенных бревен, которые лишь обуглились, и жители растаскивали бревна на дрова, не испытывая страха, что сжигают в своих печках старинный намоленный храм. Дядя и племянник присели на брусья, и дядя вспомнил странный случай, как он ребенком заболел и шел из начальной школы до дома в полубреду.
