Утром перед отъездом Чингис заявил, что никуда не поедет и останется в Лхасе. Отец молча дал ему затрещину, надел на спину рюкзак, а в руку подал сумку. «Японский шпион», – обозвал его сын и нервно вышел за дверь. Попутный ветер погнал путешественников дальше. Трудные перевалы, о которых предупреждали прежние провожатые из Гумбума, оказались настолько живописны, что отец и сын сами не заметили, как преодолели их и заодно помирились друг с другом. О необычном свойстве перевалов заговорили и другие участники их группы, общавшиеся между собой на английском, который Зоригто Эрдэнеевич не забыл.
Если подняться на гору за дацаном Пелкор-Чходе, открывается потрясающий вид.
– Как здесь хорошо, навеки бы остался, – вздохнул Чингис. – Я здесь ощущаю единение с небом и землей, как в детстве. Однажды мы были с абгаем Жимбажамсой в Агинском округе, и меня потянуло за горизонт. Я тихонько пошел на юг и шел сухой степью упорно и долго, пока меня не нагнали конные – сам абгай и двое местных. Абгай не отругал меня, а молча посадил к себе на коня и привез обратно. И больше не выпускал из поля зрения. Он удивился моему поступку. Я был очень послушный ребенок и никогда не блуждал. Я сидел в комнате, и невидимые слезы лились внутрь меня. Мы не стали задерживаться в улусе, это был Табтанай.
– Смотри здесь не потеряйся, – сказал отец не без тревоги и подумал, что надо не сводить глаз с Чингиса: с Лхасы сын словно сам не свой.
Пелкор-Чходе основан в начале пятнадцатого века одним из учеников Цзонхавы, и, кажется, главные дни и события его миновали – по словам нового сопровождающего, юноши-монаха Цесома, в старые времена в монастырских зданиях проживало три тысячи триста тридцать три монаха, а сейчас их чуть больше ста. Цесом прибыл сюда из Синина и поэтому мог общаться на китайском языке. А в целом здешние монахи им не владеют, многие из них потихоньку уходят в Индию, Непал и Бутан, не желая иметь дело с опасной властью китайских коммунистов. Отец и сын обсудили это и подумали, что Буда мог уйти в одну из этих стран, окажись он здесь.
Цесом с гордостью провел путешественников в Гоман, главное здание дацана – белый пятиэтажный субурган-ступу с двадцатью комнатами. У его входа находятся фигуры Охраняющих Королей: слева с мечом – Вирудхака, правитель неба роста, охраняющий юг, его мифическая страна находится на южной стороне горы Меру, а справа со ступой в руке – Вирупакша, правитель неба метаморфоз, охраняющий запад. Когда Цесом пытался растолковать Зоригто Эрдэнеевичу все это, а тот переводил слова Цесома сыну, им показалось, что на них кто-то смотрит. Так, однако, впечатлили их глаза Королей. Тут Зоригто заговорил с Цесомом, что они прибыли из Бурятии и нет ли у них ламы-бурята, поскольку китайский язык приносит затруднения. Юноша слушал их со всем вниманием, но в ответ не проронил ни слова.
Первый день в Пелкор-Чходе принес нашим путешественникам утомление. Им следовало не впечатляться, а отдохнуть после трудной дороги сюда. Следующий день решили провести в молитвенном обходе территории. Впереди по тропе шел Цесом, за ним его приятель Тобгял, надеющийся тоже заработать на сопровождении, они читали мантры, а следом двигались путешественники. Шествие замыкал Зоригто Эрдэнеевич. Они еще не завершили обход, когда Чингис увидел тропу, ведущую к неблизкому скальному уступу, завешанному ленточками и хадаками. Там же росло корявое хвоистое деревце неизвестной породы, а поодаль сидели два крупных ворона. Такие вороны могут быть перерожденцами-святыми. Известно, что первым рождением Бидии Дандарона был Черный Ворон – защитник учения Будды. Тропа и весь вид скальных уступов являли нечто трагически строгое и словно сообщали о чем-то беззвучно. Монахи, привычные к местным видам, сами вдруг остановились и замерли в боязливом молчании. Чингис достал «Зенит» из футляра и сфотографировал тропу, деревце, воронов вдали. Потом он отдал фотоаппарат отцу и сказал, что хочет подойти к таинственному месту поближе и привязать там ленточку в знак почтения перед великой неизвестностью. Парни посторонились, пропуская его, но не пустили Зоригто Эрдэнеевича идти следом за сыном, и он остался. Чингис привязал ленточку и стал смотреть вниз, в темное ущелье. В это время один ворон поднялся, полетел тяжело и задел крылом голову Чингиса. Для него это было такой неожиданностью, что он не удержал равновесие и покатился в ущелье, сначала пытаясь цепляться за камни, а потом, по мере нарастания скорости падения, уже не пытаясь.
По лицу отца ударил неожиданный порыв сырого ветра, может быть, вызванный движением упругих крыльев ворона. Он кинулся было по тропе к месту исчезновения сына, но Цесом задержал его, резко прижав к скале. Руки его были неожиданно сильные, несмотря на аскетическую худобу. Его вишневая монашеская тога размоталась, открыв заплатанный саронг, но он все держал Зоригто Эрдэнеевича и не заматывал ее.
– Не ходите, уважаемый, – попросил он, словно теряя голос.
