– Я помню в нашей Бурятии больше всего людей и улицы. Мальчиком мне нравилось наблюдать за игрой света и тени. У нас чаще всего бывает переменная облачность, и тучи то закрывают солнце, то открывают его. И всегда видна активная игра света и тени, пробирающая до дрожи. То вдруг станет тепло или жарко, и улицы заблестят, а стены зданий посветлеют. То вдруг налетит хмарь и похолодает, и стены и улицы нахмурятся. Это мое впечатление от Улан-Удэ. Названия придут, уйдут, а люди всегда со своим закрытым, то глубоким, то мелким.
Буда сказал это и запахнул вишневую тогу, словно его пробрала дрожь, какая пробирает в Улан-Удэ прохожих от внезапно налетевшего ветра или тучи, накрывшей солнце. Зоригто Эрдэнеевич не знал, что сказать, разве то, что он со своего балкона любит наблюдать за изменчивостью состояний природы. Но все же ему хотелось рассказать, что теперь Бурятия повысила свой статус.
– Где же ты был в пятьдесят седьмом? – спросил он Буду и, не дожидаясь ответа, рассказал: – Совсем недавно, в октябре прошлого года, Бурятия перестала быть автономией. Она провозгласила суверенитет на своей территории. А спустя полгода с этим решением согласилась центральная власть.
– Где я был в пятьдесят седьмом? – переспросил Буда. – Когда Маньчжоу-Го пала, я пошел в сторону Тибета и медленно передвигался по Китаю, подрабатывая, где мог, ночуя на улице. Китайцы чуждались меня. Украсть что-нибудь на поле, поймать рыбу в реке, как это легко сделать в Сибири, здесь невозможно. В Сибири можно получить подаяние, ночлег, сочувствие и помощь, в Китае я не встречал такого. И люди были более чем бедны. Мне было уже двадцать шесть, и все, чем я располагал, – это затертая карта Китая и армейский компас, помогавший больше морально. Я шел и шел с северо-востока на юго-запад, ощущая пространство как живое существо, которое одно принимает и понимает меня. Наконец я, босой и голодный, оказался у подножия Тибетских гор. В это время правил далай-лама. Я вошел в Тибет одновременно с китайскими войсками, их становилось все больше и больше, готовилось восстание против них. Поскольку я сносно выучил китайский язык во время своих скитаний, то оказался полезен тибетцам. Затем я попал в китайскую тюрьму в Синине и бежал из нее спустя год. Все неустойчиво в этом мире. Стоят стены и горы и постулаты веры, и ноги ощущают землю. Все остальное опасно неустойчиво.
Прощаясь с Зоригто Эрдэнеевичем, которого больше знал молодым, чем старым, Буда Чагдарович подарил ему свою, личную раковину Индийского океана – символ вести о просветлении Будды и о возможности каждого осуществить природу Будды. На улицу яндагбий гэлон не вышел и провожать родича до борта не стал.
Прошла еще неделя, прежде чем Зоригто Эрдэнеев прибыл в Улан-Удэ поездом Пекин – Москва. Все, что он смог, оказавшись в Пекине, – это позвонить из советского посольства в Онтохоной и сообщить о дате приезда. Его попросили не сообщать по телефону о гибели сына: «Посольство неизбежно прослушивают западные спецслужбы. Они раздуют факт гибели вашего сына, придав этому политический оттенок». Просили не сообщать ничего и сыну Тимофею в Японию: «Увидитесь – сообщите лично. Пусть думает, что брат Чингис жив. Разве это плохо?» – «И й ё», – покорно согласился Эрдэнеев. Он прочел посольским по их просьбе три лекции. Первая – его непосредственные тибетские наблюдения. Вторая касалась панмонголизма и панмонгольских связей. А третья была посвящена современности. Про Тибет он сказал: «В Тибете я ощутил синкретизм и величие буддизма, но, отдаляясь от Тибета, отдалялся и от этих ощущений. И это, вероятно, есть жизненная правда. Культ – это цветок. Его нужно холить и питать, чтобы он давал плоды. Но если культивировать его исключительно ради него самого, то получается ядовитый гигант – некая раффлезия». Когда Зоригто Эрдэнеевича спросили о переменах, происходящих в СССР, о том, как он их оценивает, он ответил: «Оцениваю как условия, в которых предстоит жить. Коммунизм не мог состояться ввиду тотальной незрелости людей. В царство правды дорога им почему-то закрыта. Отсюда и незрелость. Хотя нам дано представлять идеальное. Ребенком я застал хаос Гражданской войны, но структурированный разум победил. Так будет и сейчас. Людям нужно хорошее философское образование, они его не получают. Да и что правильно? Абсолют не живет среди людей». Тогда они проговорили с посольскими до ночи, потому что Советский Союз был философской страной, настоянной на идеализме.
Поезд прибыл в Улан-Удэ, и на перроне путешественник увидел старину Жимбажамсу, спешащего к его вагону. Загоревшего до черноты, уверенного в себе сельского жителя. И похолодел. Сейчас Жима спросит: «А где Чингис?!»
– А где наш Чингис?! – весело спросил Жимбажамса. – Марина Васильевна несколько раз звонила в Онтохоной. Я отвечал, что Чингис осматривает Пекин…
