Дальше их разговор коснулся общей практики буддизма. Ринпоче рассказал, что раньше были осуществившиеся – сиддхи. Но сейчас их нет. И что Буда хотел стать таким сиддхи, но стал совершенным монахом чистых деяний. Буда пояснил, что хотел стать сиддхи «меч» со способностью путешествовать в небесные сферы с волшебным мечом в руке. А Зоригто Эрдэнеевич, как ни был невесел, пошутил, что это, наверное, семейное. Он сам в молодости был пилотом аэроплана, а Чингис раньше тоже был авиатором и поднимался в небо очень высоко. Ринпоче много расспрашивал Зоригто о буддизме в СССР, и тот много что мог пояснить как востоковед. Они вместе пили травяной чай, а потом Ринпоче отпустил гостей, сказав, что немедленно проведет защитный ритуал, и тогда точно нараки – адские жители не потревожат дхармы погибшего. Буда пошел вместе с Зоригто и ночью спал на кровати Чингиса, прежде усыпив племянника утешительными мантрами. В переводе на бурятский язык эти мантры очень походили на благопожелания – юролы. И еще Буда высказывал предположение, что Чингис – перерождение деда Чагдара Булатова, но доказательства этого можно будет получить, если он найдет мальчика-перерожденца.
Они с Будой провели неделю в ожидании, пока Пекин одобрит документы эксперта и свидетельские показания Цесома и Тобгяла. Зоригто передал Буде фотографии, когда-то сделанные Чингисом, – Гымы, Будыын эжы, в саду, и всей родни там же. Чингиса не оказалось ни на одном, поскольку снимал он.
Все это время горная тропа была перекрыта дежурившими по очереди китайскими полицейскими. В Тибет их присылали служить из центральных провинций и самых подготовленных. Сколько ни пытались Зоригто Эрдэнеевич и Буда Чагдарович оказаться вблизи места гибели Чингиса, каждый раз они убеждались в безнадежности своего намерения. Полицейские, молодые парни, узнавали отца по фотографии, сделанной в участке, хмурили смуглые скуластые лица, решительно поправляли висевшие на плечах автоматы Калашникова. Буда увел родича бродить по городу-крепости Гьянгдзе, показав заманчивую дорогу, соединяющую Тибет с Индией и Бутаном. Уводил бродить по дацану Пелкор-Чходе и осматривать его святыни. Дацан производил на Зоригто Эрдэнеевича такое удивительное и всеобъемлющее впечатление, что он поневоле проникался верой в постулаты школы Гелуг, с которыми знакомил его Буда. Насколько ему хватало слов бурятского языка. Надо сказать, что русский он, казалось бы, не помнил вовсе, но когда Зоригто Эрдэнеевич все же нашел пустынное место, находящееся на одной линии с ущельем, поглотившим Чингиса, и вдруг запел советскую песню, обособляющую его и Чингиса от окружающего мира, Буда слушал ее слова с волнением, словно и не был уравновешен по всем сторонам света и не умел не волноваться. Это была песня «Москва майская», утренние стены Гьянгдзе напомнили отцу стены Кремля, по которому они бродили с Чингисом вдвоем в годы детства сына.
– Я пел в память о нас с Чингисом. В Москве я всегда чувствую себя молодым и русским, – объяснился он. – Чтобы поверить в Москву, надо в ней оказаться молодым.
Он мало что рассказал Буде о происходящем там теперь, словно стыдился этого. Разве что о возрождении религий, но и это вскользь, решительно не желая, чтобы Буда вдруг захотел покинуть Гьянгдзе, местонахождение останков Чингиса, ради возвращения на родину. Он постоянно чувствовал озноб, как только вспоминал случившуюся трагедию, и только возвращение под своды Пелкор-Чходе спасало его.
Там, где у входа были скульптуры четырех Охраняющих Королей, Буда показал родичу на желтолицего и большеглазого Вайшравану, хранителя севера, правителя неба, оберегающего простых людей от травм, и сказал, что нужно обратить к нему просьбы о благополучном возвращении домой на север. И Эрдэнеев вдруг отчетливо понял, что, прежде чем они с Чингисом ступили на священную тропу обхода, они должны были поклониться Вайшраване. И во всем виноват он сам со своим атеизмом! Виня и проклиная атеизм, он все больше проникался буддизмом и везде держался за локоть своего нагасы, словно маленький хуварак.
