В кассе они взяли билеты на следующий день – на поезд до Казани с пересадкой в Горький – Нижний Новгород. Эрдэнееву очень хотелось получить день передышки. Он затемнит комнату, разведет фотореактивы и напечатает снимки, сделанные Чингисом в Тибете, – прощальный отчет сына.
– В Нижнем и узнаем, любила ли Марина Васильевна Чингиса. Русская – бурята, – пробурчал Намжилов.
Миссия сообщить жене о смерти мужа была не из приятных. Но братья решили, что другого варианта, как ехать вдвоем в Нижний Новгород, у них нет. В стране происходили шоковые, неожиданные события, словно во сне. И к этому примешивалась глубокая нота семейной невосполнимой потери.
Вытянуть слова из ахая Жимбажамса не мог. Зоригто Эрдэнеевич мотал головой и ничего не говорил. Странное дело, прежде он не выказывал признаков плохого воспитания! Может быть, ему нужно было, чтобы его кто-нибудь пожалел? Но женщин не было с ними. У ахая нет ни матери, погибшей в застенках нежной Энхэрэл, ни жены, прежде так скучавшей по покинутой родине Киоко-сан. Ни отца нет у Зоригто Эрдэнеевича, ни деда. Потому что он уже старый. У него самый близкий человек – это он, дуу, соперник, отнявший сына Александра. Теперь у Зоригто нет поблизости сына, один далекий-далекий и малопонятный японец Томоко. Жимбажамса спросил у Зоригто еще раз, что же случилось с Чингисом. Спросил как солдат солдата. Но тот снова не ответил. Они сидели на диване в квартире Зоригто. Жимбажамса вздохнул, поднялся, стал гладить шершавой рукой работяги-колхозника его коротко остриженные волосы и заметил, что старый шпион-разведчик больше не красит их, от корней пробилась изрядная седина. «Уйди», – попросил Эрдэнеев. «Забери Александра обратно, у меня есть два сына, Очир и Чагдар, я скажу Александру, что он твой сын, и пусть он будет рядом с тобой». – «Ага!» – с иронией воскликнул было ахай, но ничего больше так и не сказал. Жимбажамса вскипятил чай на топленом онтохонойском молоке.
– Тогда я расскажу тебе наши новости. Ринчинов, твой названый брат и наш великий артист, повредился в разуме.
– За, хурээ! – не оставляя своего ироничного тона, заметил ахай – в смысле: «Не хочу ничего слышать».
– Серьезно, повредился! – Намжилов собирался рассказать эту новость брату и племяннику еще при встрече на вокзале и теперь не мог отказаться от своего намерения. – Ринчинов больше года высказывал мысли, что жизнь его не состоялась, что он оставил большую сцену из-за жутко идиотических публикаций Михи Хамагана и других дураков-бурят, осудивших «Гэсэриаду» в угоду не пойми какому черту. Что по большому счету совсем не нужно это было – осуждать эпос. Сколько судеб разбито. Так он говорил, а мы его уговаривали, что жизнь он прожил очень хорошую, полезную. А он взял и развел костер в огороде. И сжег старинный морин хуур. И новый тоже сжег. И скрипку. И все свои тетради, в которых записывал предания, сжег. И шагай дедушки Очира сжег. И объяснил: «Тут один мальчик-правнук приехал к старухе Очирханде из города, зааханчик, и сказал мне, что Гэсэра надо забыть, все надо забыть, бурятский язык больше никому не нужен, теперь герой всего мира – забавный американский мышь Микки Маус». Ринчинов долго беседовал с паршивеньким зааханчиком и еще раз пришел к выводу, что напрасно прожил жизнь. Он спросил мальчишку: «Что, мне сжечь морин хуур?!» – «Сожги и купи себе электрогитару. Или электропилу. Твой дом годится на дрова». Большей насмешки не смог снести наш Мух, все сжег. И…
Зоригто не слушал дуу.
– И стал шаманом, – закончил тот, – буудал утха. Говорит, еще подростком дорогой в Верхнеудинск нашел заветный камень, только не рассказывал об этом никому. Когда все сжег, то сделал шаманский кнут тушуур и сильно избил зааханчика на глазах у его матери Сэндэгмы.
– Это трагедия артиста, – вдруг произнес Эрдэнеев. – Прошли аполлонические времена. Прошли времена улигершинов. Чуждое победило сначала Запад. А потом победило Восток.
Он пошел в комнату Чингиса и установил на его столе старинный увеличитель, достал из шкафа ванночки под реактивы и наполнил их водой. И уточнил:
– Сначала Мух все сжег, а потом избил тушууром заахана?
– Сначала все сжег, а потом избил тушууром заахана, – подтвердил Намжилов, ахалагша Онтохоноя.
