– Это решительно невозможно, если он здесь, – одарил меня Майрот светски-снисходительной улыбкой.
– Он на коленях, под прицелом дула!
– Это уловка. Видимость. Мытарь никогда не принуждает.
– У вас там, наверху, целая толпа механоидов, находящихся в заложниках у книг! Это что, тоже уловка и видимость?!
– Я не понимаю, о чем вы говорите. Сестринство Механической Кошки – это глубоко добровольное объединение. Все, кого вы там видели или могли видеть, с огромной радостью живут внутри любимых миров, позволяя книгам время от времени находиться в реальности. Это взаимовыгодно.
– У одного из них вы целую жизнь украли! Он думал, что сейчас еще мир в том виде, каким был пятьдесят дет назад!
– Это когнитивное искажение. Ради нашей новой хранительницы они все находились под воздействием довольно чопорной книги, после подобных контактов иногда случаются небольшие провалы в памяти, но все быстро проходит. Все носители проводят в реальном мире основную часть времени. Книгам здесь находиться сложнее, чем нам. Наш мир никем не задуман и не просчитан. Это утомляет их.
– Говорите-говорите, но я видела то, что видела.
– Как… как вы строите цепочку доказательств у себя в голове? После всего, чему вы стали свидетельницей, после всего, что, вероятно, пережили, вы даже не задумываетесь о том, что могли сделать неверные выводы из увиденного?
– Я скажу так, – завершила я спор, прямо взглянув ему в глаза, – никакое живое существо не может владеть другим живым существом. И за это я буду стоять.
Майрот вздохнул и отдал знак усталого принятия:
– У вас положительно как-то травма.
– Да нет! Нет же! Со мной все хорошо! Некоторые сражаются против отвратительных вещей не потому, что пострадали от них сами, а просто потому, что им не все равно! Бывают те, кто встает за других! Без причин!
– Без причин нельзя действовать. Если что-то начать делать, не имея причины, такого механоида легко будет использовать.
– Никто не может меня использовать!
– Правда? – В голосе Майрота я ощутила некоторую тень усмешки и отступила.
Все-таки я стояла перед ним прямо сейчас именно потому, что меня ловко, чтобы не сказать мастерски, использовали. Поэтому я выдохнула, сдавшись:
– Так или иначе, использовать моего механика никто не имеет права. По крайней мере без моего согласия.
Майрот принялся меня удерживать, что только придало мне уверенность стремительно выйти из укрытия и громко крикнуть:
– Пригнись!
И тот, другой, самозванный, среагировав мгновенно на мои слова, действительно пригнулся. А вот Оутнер, поняв по языку моего тела и моей интонации, в кого и зачем я собралась стрелять, встал и закрыл своим телом Механического Мытаря. Пуля прошила ему живот, раскрошившись там, внутри, на множество острых железных крошек, изорвав ему все внутренности, и я застыла, умом осознавая, что натворила, но душой совершенно не понимая, что сделала.
Знаете, что самое плохое в феномене выбора? Не то, что его иногда не бывает, и не то, что порой все варианты один хуже другого, и даже не подозрение на главенство судьбы. Самое плохое в выборе то, что выбираем не только мы. Все остальные тоже выбирают. По иным мотивам, из иных побуждений, и в итоге это все становится – другим выбором. И эта вроде бы плавающая на поверхности правда постоянно застает вас врасплох, а ничего изменить уже нельзя. Пуля уже в полете.
И вы просто стоите и просто смотрите на мир чужими глазами, где вы – это кто-то другой, кто ошибся при выборе. И мир рушится, а вы пытаетесь удержать его голыми руками.
Я бросилась к Оутнеру. Механический Мытарь, само собой, навел на меня оружие и незамедлительно выстрелил, но моему механику хватило самообладания на то, чтобы дернуть его за руку и заставить промазать. Я на ходу скинула с себя куртку, прижала ткань плотно-плотно к ране, чтобы остановить кровотечение, хотя понимала прекрасно, что это уже бесполезно.
Внутри у Оута теперь пюре вместо внутренних органов. Даже если бы мы находились на ступенях госпиталя, уже ничего бы не помогло. Сердце Оутнера отчаянно колотилось, его била дрожь, я понимала, что и то, и другое – предсмертное, но поверить никак не могла.
– Зачем?! – заорала я на уходящего от меня механика, и тот мне ответил:
– Я не могу починить весь мир.
– Конечно, не можешь! Никто не может! – закричала я еще громче, в какой-то жуткой уверенности, что если Оуту станет стыдно умирать, он одумается и перестанет.
– Но этот край – могу, – ответил Оут бесслышно.
– Наш край? Какая связь между нашим краем и этим мытарем? Ты его защитил ценой жизни! Зачем?! Он же железный! Ты же важнее него!
– Нет. Он – инструкция.
Я подняла на Мытаря глаза, намереваясь схватить за грудки и потребовать полного отчета. Над нашими головами он прицелился, но, как я поняла, уже не в меня, а в этого, как его… самозванца. Но выстрелить он не смог. Снова не смог.
